Тысячеликий Эрос полностью

Слова Бенедикты разбудили жестокие чувства во мне, что, возможно, явилось причиной того, что я в этом месте спросила ее, не могла бы она мне рассказать побольше о ее фантазиях, связанных с насилием как защите от требований ее матери. К моему удивлению, она впервые нерешительно рассказала одну из своих эротических фантазий. «Это самая возбуждающая сцена, которую я могу представить... я молодой человек, и меня яростно содомирует мужчина, намного старше меня».

Мои собственные ассоциации к этой фантазии были следующими: фантазия о том, что ее отец был убит посредством анального вторжения, трансформировалась в сцену, в которой ее отец («мужчина, намного старше») становится живым фаллическим представительством; теперь анальное вторжение становится эротически возбуждающим, а не смертельно опасным. Сцена заключает в себе фантазию о буквальной инкорпорации отцовского пениса и фаллической силы, как нередко представляют себе овладение нарциссическим и либидинозным могуществом своих родителей маленькие дети.

Затем я задумалась, как трудно было маленькой пятнадцатимесячной девочке, чей отец вдруг исчез, когда она так нуждалась в нем. Большинство детей этого возраста, пытаясь отделаться от своего желания/страха зависимости от матерей, обращаются к своим отцам. При поддержке отца (его действительным присутствием и окружающими его фантазиями) маленькие дети способны отделиться от матерей и, одновременно, усилить свое чувство личной и сексуальной идентичности. К кому обратилась Бенедикта, чтобы выполнить эту жизненную задачу?

Дж.М.: Вы говорите, что помимо насилия не было ответа на соблазняющее поведение вашей матери. Не могло ли яростное содомирование быть неким способом защититься от нее, путем взывания к образу мужчины?

Бенедикта: Мне приходилось скрывать от нее все мои детские игры... Супермен, Бэтмен и другие были моими постоянными товарищами. Я всегда была мальчиком среди мужчин. Она бы никогда этого не позволила!

Дж.М.: Вам приходилось скрывать ваше желание быть мальчиком, так же, как и ваше желание иметь в качестве друга мужчину?

Бенедикта: Да... я начинаю понимать... это был единственный способ иметь тайные отношения с моим отцом... вопреки ей!! Если бы она обнаружила это, она бы снова отняла его у меня. Я привыкла проводить часы, сочиняя истории об этих могущественных мужчинах, которые были моими друзьями. О, я забыла... когда я была подростком, я написала то, что я назвала «оперой». Месяцы работы. Затем книга однажды исчезла из моей комнаты. Я так и не нашла ее. Она ее уничтожила! Это было то, что уводило меня от нее.

Бенедикта вспомнила понемногу и тему «оперы»: «Все действие происходит в метро. Действующие лица — только мужчины. Главные роли: маленький мальчик, банда плохих мальчишек и мерзкий старик. Старик предает маленького мальчика. В конце оперы убитый горем маленький мальчик бросается под поезд».

Отвечая на вопрос, Бенедикта связала загадочную идею назвать свою пьесу оперой со словом операция и фантазиями об отце «в больнице». Она, конечно, должна была чувствовать себя преданной «мерзким стариком» — отсутствующим отцом. Заключенный в тюрьму слов ее матери, он не подавал Бенедикте никаких знаков признания или памяти о ней. Когда я пыталась идентифицироваться с этой маленькой девочкой из прошлого, мне в голову пришло несколько вольных гипотез. Не было ли у нее фантазий о том, что ее отец, бросив ее, ее кастрировал? Что он отдал ее на милость матери, тем самым принуждая ее сохранять его живым в мечтах, играх и, позднее, в ее написанных рассказах? И не была ли она способна, таким образом, сохранять свое чувство целостности и идентичности?

Я задумалась над тем, какую роль могли играть слова в отношении к родительским значимым образам в психике маленького ребенка. В отношении оперы Бенедикты, мне показалось, что слова, вполне возможно, могли восприниматься как воплощение отцовской силы и присутствия. Возникает небольшое сомнение, что мать, как об этом говорит Оланье (1975), является «рупором» для своего ребенка, то есть, это она вводит своего ребенка в контакт с внешним миром языка. Посредством слов мать придает значение довербальным телесным ощущениям и фантазиям, а также называет эмоциональные состояния своего ребенка, его телесные зоны и функции. Делая это, она также помогает своему ребенку составить ясное психическое представление о различии между его и материнскими телом, его и материнским Собственным Я. Но хотя вербальные сообщения передаются матерью, они начинают создавать и психическое представительство внешней или «третьей» силы, которая будет использоваться как защита против «матери-сирены». Материнский голос снова возбуждает фантазии о желании слияния, с вытекающей из этого потерей как личной, так и сексуальной идентичности, тогда как слова, которым мать учит ребенка, принуждают к отделению и самостоятельности.