В эскимосской легенде о попавшем в чрево кита Вороне, эпизод о палочках для разведения огня подвергся искажению и последующей рационализации. Архетип героя, очутившегося в чреве кита, широко известен. Обычно его основная задача заключается в том, чтобы развести огонь с помощью этих палочек внутри чудовища и таким образом погубить его и выйти на волю. Разведение огня в этом случае символизирует половой акт. Две палочки: палочка – гнездо и палочка – веретено – соответственно символизируют женское и мужское начала; пламя – это рождение новой жизни. Герой, разжигающий огонь внутри кита, символизирует священный брак.
Но в нашей эскимосской легенде эта история о разведении огня претерпела изменения. Женское начало было воплощено в образе красивой девушки, которую Ворон встретил в огромной комнате внутри чудовища; между тем слияние мужского и женского начал отдельно символизировалось капающим из трубы в горящую лампу маслом. Вкушение Вороном этого масла и символизировало его участие в акте. Вызванный этим катаклизм представляет типичный перелом в момент упадка, конец старой эры и начало новой. Последующее освобождение Ворона символизирует чудо возрождения. Таким образом, поскольку изначальная роль палочек для разведения огня уже теряла смысл, для того, чтобы найти им место в сюжете, был придуман неплохой и занимательный эпилог. Оставив палочки для разведения огня в брюхе кита, Ворон смог преподнести их находку как дурной знак и этим отпугнул людей, а сам вволю попировал «на китовых поминках». Этот эпилог пример прекрасной поздней переработки сюжета. Здесь подчеркивается хитрость героя, но это не имеет отношения к тому, как строилось исходное повествование.
На более поздних стадиях развития мифов ключевые образы часто теряются во вторичных переработках сюжета, как иголки в стоге сена; ибо, когда цивилизация перешла от мифологических представлений к более реалистичным, старые образы уже не так остро воспринимались или вызывали неприятие. В Греции эпохи эллинизма и в Римской империи древние боги были низведены до ранга простых покровителей, домашних животных или литературных героев. Непонятные, доставшиеся по наследству темы, например тема Минотавра – темного и ужасного воплощения ночного древнеегипетско-критского образа божественного царя и воплощения бога солнца, – подверглись рационализации и были переосмыслены так, чтобы удовлетворять целям того времени. Гора Олимп погрузилась в мелочные скандалы и любовные интрижки, а матери-богини превратились в истеричных нимф. Мифы стали похожи на фантастические любовные романы. Так произошло и в Китае, где моральные постулаты конфуцианства почти полностью лишили древние мифологические образы их изначального величия; а сегодняшняя официальная мифология представляет собой собрание историй о сыновьях и дочерях провинциальных чиновников, которые за то или иное услужение своей общине были возвышены почти до божественного состояния в глазах своих благодарных подопечных. И в современном прогрессивном христианстве Христос, Воплощение Логоса и Спаситель Мира, – это в первую очередь историческое лицо, безобидный, провинциальный мудрец из полувосточного прошлого, который проповедовал милосердную доктрину «относись к другим так, как хотел бы, чтоб они относились к тебе», но, несмотря на это, его все равно казнили как преступника. Обстоятельства его смерти – это прекрасный урок цельности личности и духовной силы.
Если поэзия мифа интерпретируется как биография, история или наука, это ее убивает. Живые образы превращаются в смутные факты далекого прошлого или божественного Бытия. Кроме того, несложно продемонстрировать, что уравнивать миф с наукой и историей – это абсурд. Когда цивилизация начинает так переосмысливать свою мифологию, она становится безжизненной, храмы становятся музеями, миф и цивилизация оказываются отрезаны друг от друга. Именно такое несчастье постигло и Библию, и в значительной мере все христианское вероучение. Чтобы вдохнуть жизнь в древние образы, нужно не искать параллели с сегодняшней действительностью, а искать в прошлом источники вдохновения. Когда они найдены, обширные пространства иконографии, которая, казалось, была давно мертва, снова открывают для нас свои вечные общечеловеческие ценности.
Например, в пасхальную субботу в католической церкви, после освящения нового огня, пасхальной свечи и чтения проповеди, священник надевает пурпурную ризу, и процессия, состоящая из священнослужителей, с канделябрами и горящей освященной свечой, направляется к крестильной купели; в это время поют вот эти стихи из Псалмов: «Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже! Жаждет душа моя к Богу крепкому, живому: когда приду и явлюсь пред лице Божие! Слезы мои были для меня хлебом день и ночь, когда говорили мне всякий день: “Где Бог твой?”»[354]
