Пожалуй, наиболее выразительный из всех возможных символов этой тайны – это распятие бога, принесение бога в жертву «себе самому».[364] Если прочесть это утверждение только в одном направлении, то смысл этого символа состоит в переходе феноменального героя в область сверхсознания: тело, наделенное пятью чувствами – как принц Пяти Оружий, пятикратно плененный великаном – пятикратно отмечено (пригвожденные руки и ноги, голова, увенчанная терновым венцом[365]) и распято на кресте познания жизни и смерти. Но при этом Бог добровольно нисходит в мир людей и переносит физические страдания. Бог проживает человеческую жизнь, и человек освобождает Бога в себе самом, в средоточии распятия «единства противоположностей»,[366] на пороге двери, распахнутой в мир света, через которую Бог низошел, а Человек вознесся ввысь – каждый питая собою другого.[367]
Современный исследователь, конечно, может по-своему интерпретировать эти символы, например, как симптом невежества других людей, то есть как знак его собственного невежества, или приравнивая метафизику к психологии, или наоборот. В рамках традиционного подхода их можно рассматривать в обоих смыслах. Но они, бесспорно, являются несущими глубокий смысл метафорами судьбы человека, его надежды и веры, и его темной тайны.
Поскольку сознание индивида во сне погружено в ночное море и с пробуждением оно чудесным образом всплывает из него, то и в образах мифа вселенная выходит из вечности и пребывает в вечности, в которой она должна, растворившись, исчезнуть. Поскольку и душевное, и физическое здоровье индивида зависит от упорядоченного потока жизненных сил, которые двигаются из тьмы бессознательного в сферу дневного бодрствования, то и в мифе непрерывность космического порядка обеспечивается исключительно посредством контролируемого потока силы, исходящей из этого источника. Боги – это символы, персонифицирующие законы, которые управляют этим потоком. Боги оживают с рассветом и исчезают с наступлением сумерек. Они не вечны в том смысле, в каком вечна ночь. Цикл космогонической эры кажется долгим лишь в сопоставлении с быстротечностью человеческого существования.
Обычно космогонический цикл представляется в качестве бесконечного повторения, как бесконечность самого мира. Каждый большой цикл включает в себя меньшие циклы существования и исчезновения – погружения в сон и пробуждения, сменяющие друг друга в течение жизни. Ацтеки верили, что каждый из четырех элементов – вода, земля, воздух и огонь – определяет определенные мировые эпохи: эра воды заканчивается потопом, эра земли – землетрясением, эра воздуха – ураганом, нынешняя эра исчезнет в пламени.[368]
Согласно представлениям стоиков об огненном цикле, все души растворяются в мировой душе, или первичном огне. Когда такое вселенское растворение завершается, начинается образование нового универсума (которое Цицерон именовал
Величественное описание космогонического цикла существует в мифологии приверженцев джайнизма. Самым последним пророком и спасителем в этом очень древнем индийском религиозном учении был Махавира, современник Будды (VI в. до н. э.). Его родители уже были последователями наиболее раннего спасителя джайнизма – пророка Паршванатхи, которого изображали со змеями, растущими из плеч (время жизни его предположительно датируется 872–772 гг. до н. э.). За несколько столетий до Паршванатхи жил и скончался спаситель Неминатха, заявлявший, что он был родственником Кришны – любимой инкарнацией божества у индусов. До него жили еще более ранние проповедники (их насчитывалось ровно двадцать один), до времен Ришабханатхи, который жил в те древние времена, когда мужчины и женщины рождались соединенными в пары, ростом были в две мили и были долгожителями. Ришабханатха обучил людей семидесяти двум наукам (письму, арифметике, истолкованию примет и т. д.), шестидесяти четырем женским умениям (готовить пищу, шить и т. д.) и сотне искусств (поэзии, ткачеству, живописи, кузнечному делу, парикмахерскому искусству и т. д.); он же приобщил их и к политике и основал на земле первое царство.
