После этого дети задушили и похоронили Мвуетси. Вместе с ним они похоронили Моронго. Моронго также прожила два года при дворе Мвуетси — в его Зимбабве»[9].
Очевидно, что каждая из трех описанных стадий порождения представляет определенный период в развитии мира. Модель, определяющая ход событий, похоже, заведомо известна, как если бы происходящее было отнюдь не ново; на это указывают и предупреждения Всевышнего. Однако Лунный Человек, Могущественное Живое Существо, не может, тем не менее, отказаться от своей судьбы. Диалог на дне озера является диалогом между вечностью и временем, где решается «вопрос жизни»: быть или не быть. Неутолимому желанию дают волю: движение начинается.
Жены и дочери Лунного Человека являются персонификациями (или сообщницами) его судьбы. Вместе с эволюцией его миротворящей воли метаморфозу претерпевают достоинства и облик богини — матери. По своему рождению из колыбели природы первые две жены предчеловеческие и сверхчеловеческие создания. Но когда космогонический круг совершен и момент роста сместился от первобытных форм к истории человечества, повелительницы космических рождений исчезают и оставляют поле действий мужчинам и женщинам. Поэтому старый владыка — демиург в своем сообществе становится метафизическим анахронизмом. Когда в конце концов он устает от людей как таковых и стремится возвратить себе свое былое плодородие и изобилие со своей женой, его поступок истощает мир, но вскоре мир вновь обретает свободу, и все приходит в движение. Инициатива переходит к сообществу детей. Фантастически грандиозные фигуры родителей погружаются в первозданный хаос. На обжитой земле остается только человек. Цикл миновал.
Главной проблемой теперь становится мир человеческой жизни. Поле сознания, ведомое практическими соображениями королей и наставлениями священников относительно игры в кости божественного Провидения[10], сужается настолько, что главные линии человеческой комедии теряются в переплетении противоречивых тенденций. Видение будущего для человека становится плоским, схватывающим лишь отраженный свет, лишь осязаемые поверхности существования. Глубинная перспектива свертывается в неразличимую точку. Знаком человеческой агонии становится утрата способности видеть. Общество впадает в ошибки, чреватые катастрофой. Крохотное Эго узурпирует судейское место высшей Самости.
В мифе эта вечная тема звучит в явственно различимых нотах отчаяния в голосах пророков. Люди тоскуют по личности, которая в мире искаженных тел и душ снова явит черты воплощенного образа. Эта мифологема, знакомая нам из нашей собственной традиции, возникает повсюду, хотя и под разными личинами. Когда фигура Ирода (как высшего символа неуправляемого, упрямого эго) подводит человечество к надиру духовного ничтожества, приходят в движение скрытые силы цикла. В неприметной деревне рождается девушка, которая сохранит себя незапятнанной мирскими грехами своего поколения: в среде людей в миниатюре повторяется космическая женщина, невеста ветра. Ее лоно, оставшееся нетронутым, подобно изначальным глубинам, самой своей готовностью призывает к себе первичную мощь, которая оплодотворяет пустоту.
«И вот однажды, когда Мария стояла у колодца, чтобы наполнить кувшин, ангел Господен появился перед ней, сказав: Благословенна ты, Мария, ибо в своем чреве ты приуготовила обитель для Господа. Вот, свет с небес войдет и будет обитать в тебе, и через тебя будет сиять во всем мире»[11].
Эту историю пересказывают повсюду; и с таким удивительным сходством главных контуров, что ранние христианские миссионеры были вынуждены объяснять это тем, что сам дьявол подбрасывает им пародии на их учение, где бы они ни появились. Фрай Педро Симон в своих