Потом раздался плеск, и я безошибочно унюхал бензин. Я изо всех сил старался не закрывать глаза, наблюдая, как профессор там и сям поливает комнату бензином, вдоволь намочив армию фигурок Бэндзайтэн. Оставшийся бензин по большей части достался мне. Я вдыхал запах, слышал, как бензин плещется по моему телу, но ничего не чувствовал. И решил, что это хороший знак. Если уж я не чувствую, как бензин заливает открытые раны, может, через несколько секунд не почувствую, как горю заживо. Может, ровно на это и хватит остатков моей удачи.
Уронив пустую канистру на пол, Кудзима подошел к столу и пошарил в ящике. Его самоконтроль отчасти слабел, потому что он вдруг взвизгнул, как пес, которому наступили на хвост. Хныча, Кудзима вернулся, сжимая коробок спичек. Открыть их одной рукой — то еще дельце, но профессор справился, стиснув коробок в зубах. Вытащив одну спичку, он разжал челюсти и уронил коробок на пол. С сухим треском спички рассыпались по полу, а Кудзима отступил на пару шагов, в последний раз оглядывая комнату, словно проверяя, не забыл ли чего.
Должно быть, забыл, потому что бросил спичку, наклонился и стал шарить по моим карманам. Вновь тявкнул и, плюясь, разразился серией полузадушенных криков, но, по-моему, себя он уже не слышал. Свет надо мной обрисовывал силуэт его уродской культи, с нее мне на лоб капала кровь — точно извращенная версия китайской пытки водой. Вероятно, это месиво из порванного мяса адски болело, и я уже слегка пожалел было Кудзиму, когда какая-то укромная извилина в моей башке напомнила мне, что этот чувак подстрелил меня, избил и собирается спалить.
Профессор нашел то, что искал. Розовый мобильник. Ткнул большим пальцем в кнопку «включить», и подвал наполнила мелодия «Незнакомцев в ночи». В углу, отставая на полтакта, эхом отозвался второй телефон. Вытащив из цветастой сумочки телефон Афуро, Кудзима вырубил оба мобильника и сунул их в карман своего вельветового пиджака.
А потом вернулся к спичкам.
Подняв спичку с пола, Кудзима приставил ее к переднему зубу и чиркнул. Искра, потом огонек. А потом мимо физиономии Кудзимы пролетел густой клуб дыма, и огонек сдох. Профессор тявкнул, брызгая слюной. И поднял с пола еще одну спичку.
Тут-то я и заметил, что на картонном ящике восседает Человек в Белом. Одна нога с геометрической точностью закинута на другую, в бледных длинных пальцах зажата коричневая сигаретка. Человек в Белом молчал, и лицо его было бесстрастно.
Почему-то Кудзима его даже не замечал. Он снова чиркнул спичкой о зуб, и снова народился огонек, чтобы заглохнуть в облаке дыма, которое выдохнул Человек в Белом. Хотя щеголеватый человечек был всего в паре футов от профессора, тот сто не видел, лишь таращился на почерневший кусочек дерева — озадаченно, как и на свою взорванную руку.
Еще три раза повторилась эта странная пантомима. На финальной попытке морда у Кудзимы чуть в узел не завязалась от боли, разочарования и недоверия. Хныкал он уже не переставая и взвизгивал все чаще. Потом вдруг заковылял вверх по лестнице, свесив вдоль тела бесполезную руку и оставляя за собой кровавую дорожку. Грохнув напоследок дверью, он исчез.
Глянув на меня сверху вниз, Человек в Белом затушил сигарету о подошву и аккуратненько бросил окурок на пол. Потом сунул в тонкие губы новую сшарету, извлек зажигалку и прикурил, взмахнув рукой, точно птица лапкой. Я начал жалеть, что Кудзима не поджег всю шарашку, потому что вдруг стало зверски холодно. Я немного потрясся и постучал зубами, а потом медленно потеплело, как будто солнце явилось из-за туч. Я закрыл глаза, тело мое словно плыло в мягком течении, тихо скользя по глубокой темной реке. Где-то вдалеке открылась дверь, по ступенькам застучали шаги. Я услышал свое имя и увидел, что надо мной стоит Афуро, широко распахнув глаза в темноте. А за ее спиной на картонном ящике сидел Человек в Белом, закутавшись в кокон из дыма, но девчонка его так и не увидела.
Когда наконец пошел дождь, он не прекращался много дней. Просто лился и лился: бесконечные косые серые полосы, окутавшие мутный горизонт. В те дни я лишь сидел и наблюдал, как по окну струится дождь, как он заливает тротуар внизу, как по улице текут сотни зонтиков, кружась и перемешиваясь на зебрах переходов, словно листья, подхваченные водоворотом. А по ночам я прислушивался к ритмичному стуку дождя по стеклу — звук одновременно одинокий и утешительный, звук, который в общем-то говорил все, что можно сказать.
Все то время, что я поправлялся в больнице, я мог бы провести, слушая дождь, но была еще куча посетителей, которые приходили и уходили, и у всех у них были вопросы. На одни вопросы я решил ответить, на другие — нет. Были еще такие, ответить на которые я не мог и по сей день не могу.
