Чэнь Гун всегда относился к незнакомцам враждебно и располагать к себе других не умел. Вот и в этот раз он встретил вынужденных соседей настороженно: не поздоровался с ними и никакого разговора не завел. Что до Шэнь Цяо, то он бы и рад учтиво обратиться к таким же путникам, как они сами, но, к несчастью, плохо видел в сумерках и черт этих людей не разбирал. Его извиняло еще и то, что все четверо как будто не желали привечать их и вступать в какие-либо беседы. Оглядев Чэнь Гуна и Шэнь Цяо с головы до ног, четверка про себя отметила, что оба одеты бедно, да и походка у них не то чтобы верная, стало быть, боевыми искусствами они не владеют. Заметив это, люди Союза тут же решили, что их соседи не стоят никакого внимания.
Немного погодя в комнату для гостей вошли молодые монахи с матрасами и одеялами и тоже улеглись на нары. Те, стоит сказать, были не так уж широки, однако шестеро на них еще худо-бедно помещались. Но когда прибавилось еще двое монахов, стало совсем невмоготу. Не выдержав давки, Чэнь Гун возмущенно пробормотал:
– И шестеро уже много, а тут еще двое!
Один из молодых монахов услышал его и шепнул в ответ:
– Уважаемый благодетель, среди прочих гостей есть молодая женщина. Неуместно ей будет почивать среди мужчин, вот мы и оставили ей комнату, а сами пришли сюда, ибо помогая другим, помогаешь себе.
Поспорить с этими соображениями было нельзя, ведь женщины действительно спят отдельно от мужчин. Но Чэнь Гун все равно остался недоволен и уж было собрался что-то сказать, но тут заметил мечи у четырех мужчин, сопровождающих гостью, и мигом прикусил язык. Заодно он углядел кое-что и от этого пришел в радостное возбуждение.
После гостей монастыря пригласили на ужин. По пути в трапезную Чэнь Гун потянул Шэнь Цяо за руку, чтобы шепнуть:
– Заметил, да? Все четверо из Союза Вездесущих! И на платьях, и на сундуках они носят метку Союза! Я тут же узнал ее, ведь такую же видел в уезде Фунин!
Шэнь Цяо улыбнулся ему и покачал головой:
– Я же плохо вижу, как мне заметить?
Но его слова нисколько не погасили радостный пыл Чэнь Гуна. Как будто не слыша, он спросил:
– Как думаешь, если при случае я с ними заговорю и понравлюсь им, они согласятся взять меня к себе?
Шэнь Цяо прекрасно понимал, что для Чэнь Гуна попасть в Союз Вездесущих – не мимолетная прихоть, а горячее желание, настоящая мечта. За весь долгий путь юноша так и не передумал. Однако при всем этом Шэнь Цяо не хотел его обнадеживать. Немного помолчав, он начал издалека:
– Думаю, тебе лучше отказаться от этой затеи…
– Почему это? – удивился Чэнь Гун.
– Я заметил, как ты всячески стараешься к ним подступиться и расположить к себе, однако они не обратили на тебя ни малейшего внимания. И во флигеле те четверо не проронили ни слова, стало быть, держатся настороженно и не готовы вести беседы с чужаками. Не исключено, что они и вовсе не желают нас видеть. Другими словами, все твои попытки заранее обречены на неудачу.
Чэнь Гуна его ответ не обрадовал, однако не признать правоту своего братца-сюнчжана он не мог. Наконец он раздраженно выпалил:
– Хм! Так они с презрением глядят на простой люд? Ну погодите! Придет время, и я стану главарем над вами! И уж тогда вы будете ползать передо мной на коленях, а я вами – помыкать!
Шэнь Цяо прекрасно понимал, что такие слова рвутся из Чэнь Гуна лишь оттого, что ему нелегко пришлось и с раннего детства он пережил многие горести. Натерпевшись от мачехи, он теперь всячески пытался взять верх над другими, отчего переубедить юношу в двух словах было трудно, и Шэнь Цяо не стал его уговаривать.
В Заоблачном монастыре вели жизнь тихую и скромную, а потому путникам пришлось довольствоваться лишь постными кушаньями, притом чрезвычайно простыми. Им подали рисовую кашу да несколько блюдец с закусками из моченых овощей, которые заготовили сами монахи обители. Впрочем, пища оказалась достаточно вкусной.
Шэнь Цяо ел очень медленно, а вот Чэнь Гун так расстроился от того, что не удалось завязать знакомство с людьми из Союза Вездесущих, что ему и рис в горло не лез. Наскоро проглотив несколько ложек каши, он поспешил вернуться во флигель.
Едва он ушел, как к трапезе присоединились еще двое из тех, кто остановился в монастыре на ночлег. И хотя Шэнь Цяо теперь мог отличать свет от тьмы, но отчетливо предметы не видел, а если пытался куда-нибудь долго всматриваться, его глаза начинали нещадно болеть. Обычно он предпочитал всюду ходить с закрытыми глазами и размыкать веки только в крайнем случае, когда ничего другого не оставалось. Поэтому, когда в трапезную вошли еще двое и тоже сели за длинный стол, он различил лишь то, что они будто бы носят юбки, как и положено женщинам.
