..К концу второго дня пути да» леко-далеко впереди замаячил город. Сперва чуть проглянули на фоне голубого неба колокольни» потом появились крыши домов... Кунгур! Пятьдесят долгих-предолгих верст остались позади, а вместе с ними остались и все мои страхи и фантазии. Кунгур, Кунгур!!!
Я был счастлив. Поручение выполнено. Довели Красулю
БОЛЬШАЯ ВОДА
Хорошо, когда в городе есть река, много воды, есть где искупаться. Солнце, воздух и вода... помните песню?
На трех реках стоит Кунгур, мой город родной. На трех. Не всякий даже крупный город может похвалиться тем же! Сылва — самая большая и главная. Помню, как по ней в полую воду приплывали пароходы из Перми, привозили керосин и еще много кой-чего другого, выгружались и вместе с водой сплывали вниз. Ирень и Шаква — притоки Сылвы. Ирень побольше, глубокая и капризная река, с быстрым течением и крутыми берегами, Шаква — поменьше.
На Ирень (она была поближе) мы бегали ловить рыбу бутылками, мелочь — пескарей да шаклеек, но все равно, для нас это была рыба, улов. Из бутылки выбьешь дно, привяжешь шнурок, получается что-то вроде «морды» или верши, зайдешь по колено в раку, поставишь донышком против течения, рыбешка зайдет, а обратно выйти не может; тут ее и вытащишь на берег. Кошкам еда.
Летом по Сылве тянулись нескончаемые вереницы плотов. Некоторые приставали к берегу. Приткнутся и стоят, иные подолгу — все лето. Вот было раздолье бегать по плотам! Бревна круглые, а если еще не плотно связаны, крутятся, того и гляди нога соскользнет и сорвешься в воду...
На Сылве я тонул. Спас меня знакомый парень, Петька Пахомов, вытащил за шиворот. Вытянул, как куль, я уж успел воды нахлебаться. Но родители мои об этом долго не знали; потом донесли соседки, но мама не поверила и тогда. Да как можно?! Их сын тихий-претихий и не способен на такое. Тонул! Еще чего выдумают! Да если б тонул, сам бы сказал. Пришел бы и сказал. А я не сказал.
Кстати, мама не знала и того, что виноват во всем был я сам: махал багром, багор перетянул меня, я и бултых! — в воду...
Запомнился пожар на Сылве — во время гражданской войны. Там, пониже города, на берегу, возвышались пузатые цистерны — хранилища керосина. Белые, когда отступали, не хотели, чтоб керосин достался красным, и подожгли его. Часть сожгли, часть выпустили. Пожар бушевал несколько дней. Черные густые клубы дыма окутали реку, ночью над городом полыхало яркое тревожное зарево. Били з набат: боялись, что ветер забросит искры на город. А потом жители долго ходили туда с ведерками, стеклянными бутылями, жестяными бидонами: в песке выкопают ямку, в ямку натечет керосин. А сколько его ушло в реку….
Потом в той стороне, на стрелке, где сливаются Сылва с Иренью, сделали большое ровное поле, в обоих концах поставили ворота, и мы с ребятами и парнями с конезавода играли там в футбол.
А про керосин уже никто не вспоминал.
Белые взорвали мост через Ирень, а на месте центрального металлического пролета, который обрушился в воду, долго болтался временный висячий мосточек на канатах. Идешь, а он качается, вверх-вниз и направо-налево. Многие по нему ходить не могли, особенно женщины, предпочитали переправляться через реку в больших лодках-шитиках. После построили новый мост.
Весь Кунгур в мостах. Как Венеция. В самом центре города, близ кинотеатра «Олимп»,— мост через Сылву. А через Ирень — два. Один для пешеходов, лошадей, городского транспорта, я про него говорил; другой — железнодорожный. Когда едешь из Перми, поезд долго идет берегом Ирени, огибая город большой плавной дугой, потом загрохочут пролеты моста, еще немного и, пожалуйте, Кунгур — станция, вокзал, буфет для пассажиров, ларьки для продажи сувениров — художественных изделий кунгурских камнерезных артелей...
Поезд побежит дальше, а вас еще долго будет сопровождать река Сылза, и вы станете любоваться ею из окна вагона…
Хорошо, когда много воды. Плохо, когда воды слишком много.
Реки украшали город, придавали ему особое очарование и своеобразие, но, случалось, они же причиняли ему и неприятности.
Весной у нас началось наводнение.
Старики еще зимой предсказывали: будет большая вода.
Под сараем у нас висела соль — серые куски, увлажнявшиеся в сырую погоду, к дождю; бабушка по ним предсказывала погоду, а коза и корова подходили и часто подолгу лизали своими шершавыми языками.
Бабушка тоже затвердила: «Соль сырая. Плачет».
Весна в том году выдалась бурная, солнышко грело да грело, рано прилетели птицы, быстро зажурчали-заговорили ручьи, уличные канавы — «зарезки» стояли до краев полные мутной воды. Переполнились водой и реки Сылва, Ирень и Шаква.
Однажды опять загудел набат.
Шла большая вода.
Заиренская слобода «поплыла» первая. Ну, она «плавала» почти каждый год. Там и дома стояли такие, что можно разобрать и в охапке унести. Капитальных домов там не строили.
Уже залита была вся заиренская часть, все обширное пространство вплоть до линии железной дороги превратилось в сплошное море. Лишь торчали кой-где крыши да верхушки деревьев. По этим крышам да кустам можно было догадаться, где была река.
