«Давно ли вы коммунистомъ стали?» — спрашиваетъ. — «Да никогда имъ и не былъ, ибо буржуй есмь». — Поговорили мы съ нимъ, обѣщалъ немедленно выпустить; при мнѣ бумагу написалъ, подписалъ и въ тюрьму отправилъ. Однако, не выпустили. Привели снова къ тому-же прокурору. «Вы еще сидите?» — «Сижу». — «Чепуха какая-то»... Отвели опять. А позавчера одинъ такой коммунистъ говоритъ мнѣ: «Я завтра изъ тюрьмы выхожу. Напишите вашей супругѣ записку, чтобы она мнѣ 100.000 рублей думскими выдала. А на прокурорскія бумаги съ высокаго дерева наплюйте.
Не помогутъ». Начали торговаться — нельзя ли подешевле. Не уступилъ, а только сказалъ: «меньше взять — не могу, а кого-нибудь заодно съ вами освободить, — дѣло возможное. А кого — выбирайте сами». Ну, я и выбралъ коллегу по плѣну. И вчера, значитъ, коммунистъ на свободу вышелъ, а сегодня насъ обоихъ уже сюда привели. Видно, коммунистическія связи подѣйствовали.
А черезъ полтора часа я видѣлъ того и другого на улицѣ безъ всякаго конвоя.
Случаи освобожденія контръ-развѣдкой завѣдомыхъ коммунистовъ были нерѣдки. И, какъ могли твориться всѣ эти безоб- разія, было совершенно непонятно: контръ-развѣдка, все-таки находилась подъ окомъ прокурорскаго надзора, и товарищей прокурора было не мало въ этомъ учрежденіи. То ли попускали они по небрежности совершаться вещамъ беззаконнымъ, то-ли и сами были безсильны противъ той темной подозрительной накипи, которая облѣпила контръ-развѣдки, и гдѣ трудно было отличить большевика отъ предателя за деньги.
Какъ я уже говорилъ, многіе изъ боевыхъ и награжденныхъ офицеровъ безнадежно томились въ тюрьмѣ. Не разъ Шульгинъ поднималъ на страницахъ «Кіевлянина» вопросъ о безполезности и вредѣ подобнаго отношенія къ офицерству. Писалъ онъ самъ по этому поводу, писалъ и читалъ на эту тему и от. Петровъ, котораго измученные, униженные, а очень часто и голодные офицеры просили повліять на тѣ сферы, отъ которыхъ это зависѣло, чтобы уничтожить или, по крайней мѣрѣ, смягчить унизительную процедуру реабилитаціи. Пока же все оставалось по-старому, офицерская толпа стала быстро рѣдѣть. Куда исчезали люди — трудно было сказать: одни шли въ партизанскіе отряды, гдѣ не спрашивали никакихъ документовъ, другіе уходили къ Петлюрѣ, третьи оставались дома, а кое кто возвращался и къ большевикамъ.
Выждавъ два дня, я направился въ Судебно-слѣдственную комиссію. Помѣщалась она на Крещатикѣ, противъ большого крытаго базара, и занимала длинную, высокую гостинницу. На второмъ этажѣ, въ самомъ концѣ коридора, противъ четырехъ дверей, я увидѣлъ четыре группы ожидавшихъ. Я сталъ туда, гдѣ было меньше народа. Дѣло тутъ шло скорѣе, чѣмъ въ контръ-развѣдкѣ, и къ концу занятій я былъ принятъ молодымъ привѣтливымъ блондиномъ съ университетскимъ значкомъ.
Мой — не знаю, какъ его назвать — судья, слѣдователь, адвокатъ, предложилъ мнѣ сѣсть, потомъ спросилъ мою фамилію. Я отвѣтилъ.
— Вы ошиблись дверью, — сказалъ онъ, — у меня дѣла тѣхъ лицъ, фамиліи которыхъ начинаются на буквы отъ А до И. А ваше дѣло должно находиться у моего коллеги рядомъ.
— Мнѣ никто ничего не сказалъ, — отвѣтилъ я, — а ждать пришлось цѣлый день.
— На двери есть записка.
— Но я близорукъ, и въ корридорѣ совершенно темно.
Блондинъ подумалъ и поднялся.
— Я пойду, возьму ваше дѣло. Подождите меня.
Черезъ минуту онъ вернулся, сѣлъ, прочиталъ обросшее бумажками мое curriculum vitae и заявилъ, что мнѣ надо привести двухъ свидѣтелей, которые удостовѣрили бы истинность всего того, что мною сообщено.
На томъ мы и разстались.
Я шелъ и думалъ, кого бы мнѣ пригласить въ свидѣтели. Но, кромѣ хозяина и студента, я не имѣлъ въ Кіевѣ знакомыхъ. Оба сни охотно согласились помочь мнѣ.
На другой день я отправился въ комиссію съ хозяиномъ. Дожидаться очереди пришлось довольно долго. За это время изъ одного кабинета вышелъ подъ конвоемъ высокій плечистый человѣкъ, уже довольно пожилой. Какъ говорили, это былъ интендантъ прежняго времени, служившій затѣмъ по хозяйственной части у большевиковъ. Явившись къ добровольцамъ, интендантъ былъ арестованъ и посаженъ въ тюрьму.
