Въ полдень слѣдователь пригласилъ моего хозяина въ кабинетъ, а я остался ждать у дверей. Прошло томительныхъ минутъ десять-пятнадцать. Наконецъ, изъ кабпыета вышелъ хозяинъ и, такъ какъ моего присутствія больше не требовалось, мы вдвоемъ пошли домой. Дорогой, онъ разсказалъ, что сначала его заставили дать свѣдѣнія о самомъ себѣ и показать свой паспортъ. И уже послѣ этого слѣдователь сталъ допрашивать обо мнѣ: давно-ли онъ меня знаетъ, и правда ли все то, что я сообщилъ о себѣ.
На другой день я сводилъ тѣмъ же порядкомъ и студента.
Когда и тотъ далъ свои показанія, слѣдователь позвалъ меня и прочиталъ постановленіе. Въ немъ сообщалось, что, на основаніи свидѣтельскихъ показаній такихъ-то и такихъ-то лицъ, установлено, что въ дѣятельности такого-то ничего не было вреднаго и противнаго интересамъ Добровольческой Арміи. Заключенія не помню:
не то считать по суду оправданнымъ, не то что-то въ этомъ родѣ.
Подъ этимъ постановленіемъ слѣдователь расписался.
Я внимательно слушалъ, какъ слѣдователь читалъ постановленіе, смотрѣлъ на его университетскій значокъ, на него самого и думалъ, какой онъ еще молодой.
И вдругъ, изнутри, на поверхность сознанія выплыло новое, чуждое, никогда еще мной невиданное и вмѣстѣ съ тѣмъ мое-же собственное «я»; отъ всего остального сознанія оно отграничивалось твердымъ, рѣзко-очерченнымъ желаніемъ, о которое разбивались всѣ зарождавшіяся мысли, слова и образы. Мнѣ казалось, что я даже вижу это свое «я». Оно походило на маленькаго коричневаго человѣчка, бившагося въ моемъ тѣлѣ, какъ бьется дробинка въ закупоренной и встряхиваемой бутылкѣ. И это новое, безглазое и безголосое «я» заявило, что оно воевать не желаетъ.
Вотъ къ какому душевному сумбуру привела унизительная, долго длившаяся и еще не кончившаяся реабилитація.
Дѣло шло еще на утвержденіе къ коменданту города и отъ него снова возвращалось въ эту же комиссію. На основаніи этого утвержденія, комиссія выдавала бумажку, очищавшую отъ подозрѣній въ большевизмѣ.
Я вздохнулъ свободнѣе: моя активная роль кончилась; теперь надо было только ходить и подталкивать.
Я вышелъ со студентомъ на улицу. Теперь уже можно было подумать, что бы предпринять дальше. Въ душѣ былъ темный, но все-таки опредѣленный зовъ на югъ: страшилъ надвигавшійся холодъ, при недостаткѣ топлива, хотѣлось поѣхать въ Ростовъ или Таганрогъ, гдѣ я надѣялся встрѣтить знакомыхъ, но какъ это устроить? На дворѣ стояла уже вторая половина сентября, но погода была ясная, теплая, хорошая. На тополяхъ и кленахъ золотились опадавшіе листья.
Черезъ нѣсколько дней я отправился въ Комендантское Управленіе. Находилось оно на Левашовской улицѣ и занимало громадный бѣлый особнякъ. Комендантомъ въ это время былъ какой-то генералъ, не то изъ армянъ, не то изъ грузинъ. Парадный ходъ былъ закрытъ. Стоявшій у боковыхъ дверей караульный, узнавъ, зачѣмъ я пришелъ, безъ всякихъ препятствій пропустилъ меня внутрь. Помѣщеніе поразило меня и роскошью, и запустѣніемъ.
Въ громадной пріемной, вдоль стѣнъ, стояли длинныя деревянныя лавки и кухонныя табуретки. Около мраморнаго камина, украшеннаго кружевной лѣпкой, стоялъ простой досчатый столъ, за которымъ сидѣлъ дежурный офицеръ. Передъ нимъ лежало нѣсколько листиковъ бумаги для записи лицъ, желавшихъ видѣть коменданта. Когда я вошелъ въ пріемную, тамъ было два генерала, три полковника, двѣ дамы съ покорными, словно запуганными лицами, и грузный мужчина съ толстой багровой шеей, похожій на подрядчика. Вся эта компанія сидѣла вдоль стѣнъ и молчала.
Я направился къ дежурному навести справку. Въ этотъ моментъ онъ былъ занятъ отдѣлкой нарисованной имъ головы съ необычайно длиннымъ носомъ. Съ самаго кончика носа, который былъ украшенъ большой, волосатой бородавкой, свѣшивался на веревочкѣ сахаръ, сапоги, хлѣбъ, кредитные билеты и прочія жизненныя необходимости. Сама-же голова далеко вытянувъ впередъ нижнюю губу напрасно старалась схватить всѣ эти блага. Подъ рисункомъ была подпись: «мечты кіевскаго офицера».
Почувствовавъ, что за нимъ кто-то стоитъ, дежурный обернулся.
— Вамъ что, коллега?
Я объяснилъ.
— Дѣла изъ судебно-слѣдственной комиссіи поступаютъ въ военно-полевой судъ при комендантѣ. Ступайте наверхъ, тамъ вамъ покажутъ.
Я отправился наверхъ. Послѣ долгихъ поисковъ и безполезныхъ спрашиваній у встрѣчныхъ, въ самомъ концѣ длиннаго и извилистаго, какъ путь грѣшника, коридора я нашелъ группу офицеровъ, молча созерцавшихъ дверь съ вывѣской: «Военно-полевой судъ».
