Спускъ къ Днѣпру былъ трудный и скользкій. У самаго моста надвинулась новая волна бѣглецовъ со стороны Подола. Насъ отвели въ сторону и остановили. Ждать пришлось долго — полчаса, а, можетъ быть, и весь часъ. На мостъ мы вошли уже послѣдними. Но идти все-таки приходилось медленно, на каждомъ шагу огибая остановившіеся автомобили. Ихъ шофферы съ испуганными лицами возились у моторовъ. Пройдя второй мостъ, который соединяетъ Трухановъ островъ съ черниговскимъ берегомъ, мы были остановлены толпой, собравшейся на шоссе. Въ серединѣ толпы вертѣлъ головой во всѣ стороыы длинный, худой человѣкъ со страшнымъ сине-блѣднымъ лицомъ; въ его глазахъ былъ безумный ужасъ. Въ толпѣ кто-то истерически кричалъ, что это чекистъ, что онъ убилъ отца и брата. А тотъ, кого называли чекистомъ, вылъ нечеловѣческимъ голосомъ, клялся, что это ошибка, что онъ — не чекистъ. Къ толпѣ подошелъ офицеръ въ свѣтломъ пальто и съ большимъ Кольтомъ въ кобурѣ. И стало ясно, что это онъ убьетъ человѣка съ посинѣвшимъ лицомъ. Почуявъ въ офицерѣ союзника, голосъ изъ толпы сталъ еще тоньше, еще настойчивѣй. Сине-блѣдное лицо заметалось во всѣ стороны. Жизнь была только въ страшныхъ бездонныхъ зрачкахъ. Въ этотъ моментъ мы свернули на песчаный берегъ Днѣпра, и конца этой сцены, къ счастью, видѣть не пришлось. До насъ только поочередно долеталъ то визгъ, то прерывавшійся удушьемъ вой. Потомъ раздался выстрѣлъ. Вой оборвался. Все было кончено. Повозки тронулись, и толпа разошлась.
На берегу насъ собралось человѣкъ четыреста. Кромѣ офицеровъ и военныхъ чиновниковъ, было человѣкъ сорокъ въ штатскихъ костюмахъ. Они явились вскорѣ послѣ насъ, въ строю, подъ командой высокаго брюнета въ соломенной шляпѣ и въ брюкахъ въ полоску. Эта курьезная компанія, видимо, хорошо знала военный строй и шагала съ большимъ усердіемъ.
Скомандовавъ своей дружинѣ «вольно», брюнетъ подсѣлъ къ моему взводному командиру, который расположился у берега на камнѣ. Они сейчасъ же заговорили. Оказалось, что прибывшіе въ штатскомъ, — офицеры, сидѣвшіе въ тюрьмѣ по распоряженію контръ-развѣдки. Ихъ выпустили въ самую послѣднюю минуту;
они уже боялись, что ихъ захватятъ большевики. Но многимъ бѣжать все-таки не удалось; въ суматохѣ стража растеряла ключи и нѣсколько дверей не смогли открыть.
— Долго пришлось сидѣть? — спросилъ его взводный.
— Съ тѣхъ поръ, какъ появилась контръ-развѣдка. И по сейчасъ никакого обвиненія не предъявлено, и на допросъ даже не вызывали. Да и обвиненія никакого нельзя предъявить; никогда большевикомъ не былъ и дѣлъ съ ними не имѣлъ. Я самъ юристъ, мой отецъ юристъ, въ Кіевѣ съ испоконъ вѣка живемъ, у большевиковъ же три мѣсяца въ чрезвычайкѣ просидѣлъ. Пришла контръ-развѣдка, — снова пожалуйте въ тюрьму.
Я всталъ и подошелъ къ берегу. У ногъ бѣжала темная холодная вода. Солнце уже садилось. На высокомъ кіевскомъ берегу четко рисовались на безоблачномъ небѣ церкви, колокольни, сады. Стрѣльба стихала. Кругомъ была тишина. Черезъ полчаса на шоссе остановилась группа всадниковъ. Двое изъ нихъ слѣзли съ лошадей и по узенькой тропинкѣ, которая шла отъ дороги къ рѣкѣ, стали спускаться къ намъ. Впереди шелъ генералъ въ шинели съ георгіевской ленточкой въ петлицѣ. Это былъ Драгомировъ. За нимъ слѣдовалъ ординарецъ.
Ротные и взводные командиры, увидѣвъ Драгомирова, забѣгали и засуетились, собирая разбредшихся подчиненныхъ.
Когда всѣ были выстроены, Драгомировъ обратился съ рѣчью.
Говорилъ онъ о томъ, что доблестное офицерство, пройдя съ пѣснями по Кіеву, изгонитъ, конечно, красную сволочь. Обращался онъ исключительно къ офицерству, хотя среди насъ были и солдаты-добровольцы.
Главное руководство операціей онъ бралъ на себя; начальникомъ же нашего отряда онъ назначилъ какого-то полковника, фамиліи котораго я не помню. Полковникъ и его штабъ должны были находиться у моста.
Сказавъ рѣчь, Драгомировъ уѣхалъ. Послѣ его отъѣзда наши командиры стали уравнивать число людей въ ротахъ и раздавать оружіе тѣмъ, у кого его не было.
Покончивъ съ этимъ, насъ распустили съ убѣдительной просьбой далеко не уходить.
