Въ чернильной темнотѣ мы заняли подъ караульное помѣщеніе небольшое каменное зданіе — очевидно, бывшую квартиру или канцелярію. Ротный командиръ немедленно распорядился поставить караулы и выслать впередъ секреты. Кончивъ съ этимъ, мы расположились въ помѣщеніи съ тѣми удобствами, какіе могли дать голыя стѣны и длинныя скамейки. Многіе закурили и стали разговаривать, нѣкоторые вышли на воздухъ. Вышелъ и я. Ночь была темная и холодная. Не доходя до тропинки, которая шла вдоль обрыва, у телефоннаго столба расположился часовой съ подчаскомъ. Они прислушивались и всматривались. Было тихо. Иногда на нѣсколько мгновеній поднималась гдѣ-то перестрѣлка. Ясно различались выстрѣлы французскихъ винтовокъ и русскихъ. Потомъ снова наступала тишина. Издали доносился отчаянный женскій крикъ: кого-то грабили, а можетъ быть, и убивали. Прямо черезъ оврагъ чувствовался Кіевъ — темный, неспящій, тревожный. Тамъ не было ни одного огонька. Единственное исключеніе представлялъ огромный многоэтажный домъ, освѣщенный снизу до верху. Бѣлые молчаливые огни наводили жуть: они казались сверхъестественными.
— Гдѣ это свѣтится? — спросилъ часовой у подчаска.
— Не знаю. Можетъ быть, большевики въ контръ-развѣдкѣ шарятъ.
— Едва ли. Ее отсюда, кажись, не видать...
Пришли люди, высланные для связи изъ другихъ взводовъ.
Они разсказывали, что большевики ведутъ себя тихо и желанія переходить въ наступленіе не обнаруживаютъ. Наши секреты привели двухъ плѣнныхъ красноармейцевъ, цыгана и костромича. Ротный командиръ сталъ ихъ допрашивать. Цыганъ былъ вертлявъ и болтливъ. Онъ говорилъ о какой-то большевицкой кавалеріи съ пиками, посланной намъ въ обходъ, и осторожно освѣдомлялся, будутъ его разстрѣливать или нѣтъ. И если да — то когда: сейчасъ или погодя. Костромичъ представлялъ полную сму противоположность; это былъ степенный мужиченко; онъ говорилъ, что большевики даютъ мало хлѣба, что онъ мобилизованный и больше ничего не знаетъ. Послѣ допроса ихъ обоихъ увели куда-то въ тылъ.
Около полуночи отъ Никольскихъ воротъ разъ за разомъ блеснули два огня. Два снаряда со свистомъ пронеслись надъ нами и съ трескомъ разорвались на сосѣдней улицѣ. Черезъ минуту появился темнокрасный кругъ. Онъ быстро накаливался. Затѣмъ вдругъ взметнулось высокое пламя. Оно быстро увеличивалось, словно горѣла солома или сѣно. Розовый свѣтъ залилъ улицу и караульное помѣщеніе. Было видно, какъ у пламени копошились черныя фигуры; но изъ-за треска падавшихъ балокъ ничего нельзя было слышать.
— Должно быть, большевики стрѣляютъ зажигательными снарядами, — сказалъ ротный командиръ.
— Можетъ быть, они наступать хотятъ и, поэтому, иллюминацію устраиваютъ, — отозвался офицеръ въ одномъ парусиновомъ кителѣ, безъ шинели.
Пожаръ скоро сталъ тухнуть, а справа поднялась частая перестрѣлка, и донесся безпокойный бой пулемета.
— Пойдите въ сосѣдній взводъ, узнайте, какія у нихъ новости, — обратился ко мнѣ ротный командиръ, — будьте только осторожнѣе.
Я попробовалъ, какъ ходитъ затворъ, нахлобучилъ поглубже фуражку и, пройдя часового, повернулъ по дорожкѣ направо. Послѣ пожара стало еще какъ будто чернѣе. Я буквально ничего не видѣлъ. И эту часть города я къ тому же зналъ очень плохо. Послѣ дорожки я вышелъ на неосвѣщенную улицу и пошелъ по тротуару.
Тротуаръ скоро кончился, и я попалъ въ тупикъ. Пришлось вернуться обратно и взять правѣе. Въ ночной темнотѣ я скорѣе угадывалъ, чѣмъ видѣлъ, небольшіе дома, длинные злборы, пустыри.
Нѣсколько разъ запинался о крыльца. Шелъ я такъ съ четверть часа и вдругъ почувствовалъ, что сбился. Оріентироваться было не на что, перестали даже стрѣлять. Я пошелъ тише. Совершенно неожиданно изъ темнаго узкаго переулка я вышелъ на длинную улицу; на ея противоположныхъ концахъ горѣло по фонарю, но сама она была черная, какъ китайская тушь. Подумавъ, я повер- нулъ направо. Въ этотъ моментъ сзади послышался шумъ. Я обернулся. Съ другого конца по улицѣ ѣхалъ автомобиль съ зажженными огнями. Я вспомнилъ, что у насъ, кромѣ броневого, другихъ автомобилей не было, а, судя по всему, это была легковая машина. Надо было куда-нибудь спрятаться. Въ это время я находился у длиннаго, низкаго забора. Перелѣзть уже было поздно. Я поднялъ воротникъ, спряталъ винтовку подъ шинель и сталъ лицомъ къ забору. Я надѣялся, что сѣрая шинель, заборъ и низко нависшіе надъ нимъ кусты сдѣлаютъ мою фигуру незамѣтной. Автомобиль приближался. Мое сердце больно колотилось.
