– Нунке требует у меня доверенность на право распоряжаться моим счётом. Тогда ему не понадобится моя подпись на чеках.
– Почему?
– До весны этого года на моём счёту было триста восемьдесят тысяч долларов. Это Нунке настоял, чтобы я держала деньги в долларах… Месяцев пять тому назад счёт увеличился на миллион долларов. Их прислал какой-то неизвестный покровитель нашей школы из Нью-Йорка.
– Прекрасно! Только при чём здесь требование Нунке?
– Он утверждает, что деньги получены от известного лица благодаря его, Нунке, хлопотам. И этот человек хочет, чтобы все финансовые дела школы вёл Нунке… А если он будет распоряжаться финансами, то сможет тратить деньги по своему усмотрению.
– А вы не давайте доверенности!
– Как же я могу?
– Откажитесь – и всё! Более того, скажите, что приглашаете специалиста бухгалтера, который будет проверять расход школы. Требуйте, чтобы Нунке представил смету.
– А что такое смета? – с искренним удивлением спросила Агнесса.
Ей надоел длинный разговор о делах, но в душе зародилась тревога. Ведь дело шло о деньгах, а деньги так нужны для ухода и лечения Иренэ. Что, если Нунке их обеих обманет? Агнесса испугалась.
– Фред! Милый мой друг! Помогите! Я ничего не смыслю в этих расчётах и доверенностях. Знала лишь одно: подписывала чеки по первой просьбе Нунке и всё. Куда уплывали мои собственные деньги, откуда поступали новые… Я совсем запуталась… А теперь чувствую, Нунке меня обманывает, он задумал что-то недоброе! Но что я могу сделать, если я совсем, совсем одна. Только вы можете мне что-то посоветовать и помочь. Может быть, это сама мадонна послала мне вашу дружбу за все мои страдания… – Агнесса схватила руку Фреда и прижала её к горячей щеке, потом уголком губ прижалась к ней, словно поцеловала…
Фред отдёрнул руку.
– Не надо, Агнесса! Я ведь не ваш духовник…
– Вы для меня больше, чем духовник! Вы для меня… один на свете. Понимаете? Единственный близкий человек во всём мире… А теперь уходите, лучше уходите… Я хочу побыть одна. Мадонна! Как хорошо, что вы есть на свете и что вы рядом со мной…
Фред вздрогнул: именно так сказала когда-то Моника…
– Что с вами, Фред?
– Да так, что-то холодно стало.
– Дать что-нибудь накинуть на плечи? Вечер и впрямь холодный.
– Нет, Агнесса, сейчас пройдёт. Вот пойду и мигом согреюсь. – Фред склонился, чтобы поцеловать руку Агнессы, но она его удержала.
– Фред! Сделайте мне приятное!
– Да я…
– Давайте выпьем вина. Чистого вина, без воды!
– Наливайте!
Агнесса наполнила два стакана.
– За что выпьем, Фред?
– Мне бы хотелось, чтобы сегодня тост произнесли вы.
– Согласна… Я цыганка, Фред! Была, есть и буду! А у нас, цыган, есть такой обычай: если у кого-то в шатре радость – радуется весь табор. Если в шатре горе – весь табор плачет и горюет.
Агнесса замолчала.
– Почему вы замолчали, Агнесса?
– Я бы хотела, чтобы не табор, а вы один, понимаете, вы один, Фред, радовались, когда в этом доме будет радость, и грустили, если его посетит горе.
– Это самый лучший тост, какой вы могли произнести…
Они выпили. Вместе. Залпом.
А когда вышли на веранду, вдруг услышали то, чего до сих пор никогда не слышали – не только Фред, но и Агнесса – заливистый смех Иренэ. Девочка смеялась от всего сердца, беззаботно, по-детски.
На цыпочках они подошли к кустам. Педро пускал мыльные пузыри, потом бежал за ними вдогонку и дул, чтобы они не опускались на землю.
– Уйдём отсюда, пусть играют, – тихо прошептала. Агнесса и после долгой паузы ещё тише прибавила: – Вот смотрела я на Иренэ, Педро, на вас, Фред… Мадонна пречистая, как хорошо было бы, если б мы могли не разлучаться!
…Отойдя от виллы метров сто, Григорий лёг на сожжённую солнцем траву, положил под голову руки и долго пролежал так, глядя в небо. Оно менялось на глазах. Глубокая синева перешла в нежную голубизну, растворявшуюся на западе в лимонно-жёлтом закате. Затем небосвод вдруг вспыхнул ослепительно розовым светом, и тотчас его словно присыпали пеплом. Лишь на горизонте ещё пылала узкая красная полоска, но вскоре и она погасла.
Наступила ночь – внезапно, как это бывает всегда на юге. Гигантский чёрный бархатный шатёр неба раскинулся так низко, что казалось – протяни руку и достанешь ближайшую звезду. Григорий вздохнул полной грудью. Заснуть бы здесь под открытым небом, забыть обо всём, что терзает сердце тревогой и беспокойством. Но на это он не имеет права…
Григорий поднялся, отряхнул одежду и медленно побрёл по направлению к школе «рыцарей благородного духа».
Воронов вошёл в кабинет Фреда Шульца, потирая руки от удовольствия, весёлый, возбуждённый, словно ему неожиданно досталось наследство после покойной тётушки или он получил долгожданную посылку из Англии с двумя ящиками «смирновской».
Фред изучил характер старика: его не надо ни о чём спрашивать, всё расскажет сам.
Воронов несколько раз прошёлся по комнате, сел на диван, снова поднялся, выключил телефон.
– Вы не видели сегодня Шлитсена? – наконец спросил он.
– Нет.
– Советую не попадаться ему на глаза…
