Под великим князем уже давно был убит конь. Он пересел на другого, но и с этого его сбили. Теперь, медленно отступая, он бился пешим. Его кольчуга и латы были пробиты во многих местах, из раны над правой бровью текла кровь, а он, орудуя мечом, все рубил и рубил, словно его руки, покрытые синяками и ссадинами, были железными и не знали усталости. Увидев князя, Васюк крикнул:
— Эй, ребята, ближе к князю подавайтесь! Вишь, на него басурмане наседают!
В этот момент Гридя упал, и через него шагнул ордынец. «Ну и хитер парень», — подумал Васюк с восхищением и ловким ударом меча вышиб саблю из рук врага. Он ждал знакомого «гох», легкого шипящего свиста шестопера и глухого хруста рассекаемой кости. Но на этот раз ничего подобного не произошло. В грудь Гриди глубоко вошел обломок копья. Он умер сразу, сжав в посиневших руках окровавленный шестопер.
Когда Васюк и Юрка уже почти пробились к князю, Юрка вдруг привалился к спине Васюка и медленно сполз на землю: наскочившего ордынца он ударил мечом по шее, но тот успел-таки воткнуть свою саблю в Юркино горло.
Теперь Васюк и князь остались вдвоем, почти отрезанные от своих. С бешеным упорством, перескакивая через трупы и скользя по окровавленной траве, они стали пробиваться к сломанному дереву, одиноко стоявшему среди поля. И вдруг, изловчившись, один из ордынцев со всего размаху ударил князя по шлему и вогнул его. Князь на секунду застыл на месте, выпустил меч и рухнул на землю. Васюк зарычал как зверь и зарубил сразу двух нападавших. Ордынцы отхлынули, смешались. Васюк воспользовался этим, подхватил князя под мышки и в несколько прыжков достиг дерева.
Положив князя, он решил обороняться до конца, используя дерево как прикрытие. Ордынцы наскакивали по одному, вразброд, но всякий раз кузнец оказывался по другую сторону ствола, а кто-либо из нападавших оставался с рассеченной головой. Враги отступили, ими овладел суеверный страх.
— Шайтан! Злой мангус! — закричал один из них.
Васюк вытер пот и взглянул на бледное, с плотно закрытыми глазами лицо Дмитрия Ивановича: он не подавал никаких признаков жизни.
Васюк перекрестился. Он снова притиснулся к дереву: враги приближались. В этот миг острая стрела глубоко вошла ему в спину. Кузнец охнул и упал прямо на князя. Над головой его сверкнула сабля. В глаза Васюку брызнули огоньки: красные, зеленые, оранжевые. Дерево и вся земля в последний раз проплыли перед ним вверх ногами, а затем все сразу провалилось в бездонную тьму…
Ерема, которому с дерева как на ладони было видно все поле сражения, то мял свою шапчонку в руках, то нахлобучивал ее на голову. Он видел, что Передовой полк разбит. Его разрозненные кучки частью затерялись в массе ордынских воинов, частью отступали назад, к Большому полку. А этот полк продолжал стоять на месте, и над ним по-прежнему гордо реял великокняжеский стяг.
Ерема не выдержал и крикнул вниз, чуть не плача:
— Княже! Воевода! Отчего ж Большой полк не трогается?
— Не твоего ума дело! — грозно зыркнул на него Боброк. — Знай себе гляди!
Князь Владимир Андреевич давно уже чаще обычного теребил усы. У него не шли из головы слова великого князя при последней разлуке: «Коль погибну я в сей битве, выполни просьбу мою: загынь накрепко поганым ворота к Москве и ко всей земле русской».
— Эх, дорогой брат мой старейший, жив ли ты? — вздыхал он, вынужденный лишь издали наблюдать, как погибает Передовой полк. Все кипело в нем от гнева и великой жалости. Разумом он понимал — так надо, но душа изнывала от нестерпимой боли. И эта боль порождала мысль: а может, Большому полку все-таки нужно ринуться на защиту Передового?
Боброк видел, какие переживания одолевают Владимира Андреевича, он и сам испытывал те же чувства. Но тем более старался быть спокойным и не столько для себя, сколько для князя хмуро проговорил:
— Передовому полку одна судьба: измотать врага подоле и сгинуть. А Большому всю битву вершить надобно!
Воеводы Большого полка — Тимофей Вельяминов, князь Глеб брянский, Бренк, сидевший на лошади в красном великокняжеском плаще под распущенным стягом, — тоже видели мучительную кончину Передового полка, знали, что великий князь подвергается смертельной опасности. Но, помня его строгий наказ, не трогались с места. Да они и сами понимали: двинуть Большой полк на помощь воинам Передового означало оторвать его края от естественных прикрытий и подставить их под удар вражеской конницы. И это тем более было опасно: с Передовым полком дрался только манглай ордынского войска, а главные силы — они это видели — оставались еще почти не тронутыми. Поэтому воеводы неподвижно сидели на лошадях, как будто не слыша ропота рядовых ратников за своими спинами.
Мамай действительно рассчитывал на подобную оплошность русских военачальников, а когда этого не произошло, он подозвал своего любимца, молодого нойона Кулькана, назначенного темником всего джунгара[36]. Хан залюбовался выхоленной черной бородкой, стройным станом и выправкой Кулькана. Указывая плетью вперед, он сказал:
