— Ударь-ка своими конными батырами по их правому полку. Собьешь его, заходи в бок их основному полку, я сразу же дам тебе подмогу. Если не собьешь, то заманивай русских конников подальше за собой, мы их тут отсечем и прикончим. Да поможет тебе великий Сульдэ!
Кулькан весь загорелся от восторга: он жаждал победы и славы. С низким поклоном он поцеловал край чапана Мамая, отступил на несколько шагов, приложив руку к груди, и только потом повернулся, сбежал с холма и, вскочив на коня, дал знак своим воинам.
Эта атака была обманной. Она имела целью отвлечь сюда силы русских, с тем чтобы потом нанести главный удар, а именно: всей мощью куля[37] навалиться на Большой полк и тысячами барунгара[38] разбить полк Левой руки и прорваться к переправам.
У оврага Нижний Дубняк закипел бой. Дружинники полка Правой руки во главе с князьями ростовским и стародубским с такой яростью обрушились на врагов, что после короткой, но жестокой схватки те отхлынули, как волна от крутого берега. Князь ростовский столкнулся с Кульканом. От мощного взмаха княжеского харалужного меча сабля Кулькана переломилась надвое.
— Ага, теперь держись! — торжествующе закричал князь.
Кулькан бросил обломок сабли и, завернув коня, пустился наутек вслед за своими воинами. Но князь увязался за ним, быстро нагоняя темника. Кулькан пришпоривал лошадь, оглядывался на преследователя и вдруг, резко повернувшись в седле, ловко бросил аркан. Князь коротко взмахнул мечом, на лету разрубил петлю, уже готовую захлестнуться на его шее, и продолжал скакать. Лицо князя застыло в злой гримасе, а в глазах его, устремленных на богатый малиновый чапан и шелковую чалму ордынца, вспыхивали недобрые огоньки. Кулькан, охваченный ужасом, пригнулся к седлу, и тут княжеский меч рубанул его по голове и сшиб с лошади на землю. Кулькан распластался на траве и быстро засучил ногами. Пальцы его судорожно сжимали окровавленный мусор, а на прекрасном молодом лице, которое уже покрывалось мутной синевой, мелко вздрагивала черная, как смоль, бородка.
Князь, срубив ордынца, шумно вздохнул и только тут, оглянувшись вокруг, увидел, что увлекся и с частью воинов уже изрядно оторвался от Большого полка. Позади, видно по приказу князя стародубского, трубач играл отбой. Разгоряченные боем дружинники недовольно поворачивали коней, громко ворчали:
— Какой леший там в трубу дудит!
— Эх, наказал бог народ, наслал воевод!
Ахмат, находившийся в полку Правой руки, скакал во время боя почти рядом с ростовским князем. Но во время отбоя он не повернул назад, а помчался вместе с отступающими ордынцами в стан Мамаевых войск.
Мамай остался недоволен. Кулькан не оправдал его надежд: правый полк русских не был ни разбит, ни завлечен в ловушку. Эта неудача была первым недобрым знаком. Но Мамаем уже овладел азарт игрока. Он тут же приказал двинуть свой куль и барунгар.
В бой теперь были брошены главные силы обеих сторон. Началась решающая фаза сражения.
Воины Засадного полка видели, как тысячи всадников барунгара с неистовым ревом и гиканьем, с засученными рукавами и поднятыми вверх обнаженными саблями, сверкавшими на солнце словно серебристые ленты, промчались, подобные демонам, мимо Зеленой дубравы и устремились на полк Левой руки.
Натиск был столь велик, что первые ряды полка были сразу же изрублены и потоптаны лошадьми. Князь Федор Романович белозерский погиб в первой, самой жестокой схватке. Но его сыновья Иван и Мстислав сплотили вокруг себя ратников, и полк нашел силы несколько сдержать напор врагов. Но ордынцев было больше, они все дальше теснили храбрецов, и после того, как были убиты оба молодых князя белозерских, полк начал пятиться, обнажая левый край Большого полка.
Всем, кто находился в Засадном полку внизу, невозможно было следить за ходом боя из-за кустарников, густо разросшихся в верховье речки Смолки. Но Ереме сверху все было видно: и как столкнулись в страшной схватке ордынский куль и Большой полк, и как от всадников, теснивших полк Левой руки, отделилась часть и ударила в обнажившийся бок Большого полка, а другая, меньшая часть устремилась к переправам. Там врагов встретили воины Родиона Ржевского и стойко отбивали их напор. Боль и досада терзали Ерему, и он проговорил будто самому себе, но достаточно громко:
— Так и сохнуть нам тут до самого вечера.
— Я сказал тебе: нишкни, сукин сын! Вот стяну с дерева и зарублю, как котенка!
Боброк прошипел это таким тоном, что Ерема немедленно прикусил язык.
Роптали от нетерпения и ратники князя Дмитрия Ольгердовича, стоявшие в запасе позади полка Левой руки. Они видели, что творится впереди, и те же гнев и жалость сжимали их сердца. Ордынцы уже прорвались через заграждения из повозок и теперь рубили, кололи, топтали лошадьми русских ратников, оттесняя их от переправ и от Дона. Оттуда, из этой мясорубки, бежали легко раненные, торопливо, оставляя за собой кровавые следы, ползли те, кто не мог идти. Но были и такие ополченцы, которые обезумели от ужаса и бежали сами не зная куда, бросая оружие.
