Недели две Кукушка пролежал в караулке, прикидываясь совсем больным. Сначала он хотел подавать жалобу к мировому, потом – идти жаловаться барину… Но барин сам приехал в лес. Тут-то и прикинулся Кукушка совсем умирающим. Он плакал и говорил, что приказчик «убил» его. А приказчик с холодным спокойствием советовал ему побояться Бога, не брехать на старости лет, потому что он, приказчик, вовсе не бил, а только замахнулся на него.
– Вас не переслушаешь! – сказал барин, махнув рукой, и прибавил, что караулить лес он пришлет пока работника, а Кукушка может, если хочет, так жить в караулке.
Кукушка остался и по целым дням лежал на печке. На него нашло равнодушие ко всему; он только кряхтел, лениво вставал, чтобы поесть, а потом опять ложился и засыпал. Наконец, он жестоко переругался однажды с работником из-за Мурзика, которого работник ударил, и, трясущимися руками завязав в мешок свои пожитки, хлопнул дверью и пошел вон из лесу.
Был ли он на самом деле так сильно болен, как говорил, – неизвестно; несомненно, что он преувеличивал свою хворь, но несомненно и то, что он сильно постарел, пожелтел и похудел за эти две недели. И когда он ковылял по дороге к селу, где вскоре должна была быть ярмарка и, значит, хорошая работа нищим, – он имел вид настоящего дряхлого старика-калеки…
Как-то в конце июня он навестил Кастюринский хутор. На дворе его окружили с громким лаем гончие, и он долго стоял, опустив мешок, не решаясь двинуться вперед и пошвыривая собакам кусочки хлеба. Собаки на лету подхватывали их и опять продолжали лаять настойчиво и упорно, не пропуская его к дому.
Наконец из людской вышла кухарка.
– Проводи от собак-то! – закричал ей Кукушка.
– Да тебе кого надо-то?
– Барчуков. В доме они, что ль?
– Удержишь их в горнице, – ответила кухарка. – Сейчас опять с моим Федькой побегли на пруд. Какие-то плоты строят.
– Так проводи, милая.
– Мне некогда. Они и так не укусят.
Кукушка нерешительно направился к пруду. Собаки до самой плотины проводили его лаем, наконец отстали.
– Коль, а Коль! – услыхал Кукушка голос Мити, плывшего на спинке по пруду. – Стать тут-то?
– Стань! – отозвался Коля с берега. – Только тины достань со дна, а то ты нарочно…
Митя вскинул руками и пропал в воде. Через несколько секунд он вынырнул и опять закричал:
– Дна не достал! Тут страсть глубоко…
Появление Кукушки заставило Митю бросить нырянье.
– Кукушка, здравствуйте! – кричал он, поспешно направляясь к берегу.
А Коля уже бежал к Кукушке и сообщал ему:
– Волчонок-то издох. Другой только остался!
– Что ж так, барчук миленький? Ай плохо кормили?
Митя, с посиневшим лицом, со взъерошенными волосами, с грязью на подбородке, поспешно одевался и говорил, стуча зубами:
– Он был больной. Хотите, мы сейчас пойдем к ним?
– Пойдемте, барчуки, пойдемте.
Все трое отправились в сад, и по дороге Митя опять начал засыпать Кукушку вопросами:
– Кукушка, а Кукушка! А где ж ваш Мурзик-то?
– Потерял, барчук, на ярманке потерял. Отстал где-то и пропал…
– А ты на ярманке жил? – спросил Коля.
Митя сердито перебил его:
– Ты вечно, как баба, со своими глупостями! На ярмарке нельзя жить.
И, обратившись к Кукушке, спросил:
– Вы уже не будете больше у нас в лесу жить?
– Нет, барчук, – ответил Кукушка, – куда мне таперь наниматься.
– Отчего?
– Слаб я дюже, стар стал.
– А где ваш дом? В селе?
Кукушка грустно улыбнулся и посмотрел на Митю совсем тусклыми глазами.
– Дом? – сказал он. – Какой же у меня дом, барчук? У меня нетути дома, да и не было сроду никогда.
– Отчего? – изумленно воскликнул Коля.
– Не знаю, милый барчук, – видно, не надо.
Дети вопросительно переглянулись и, почувствовав что-то грустное в словах Кукушки, притихли.
– А жены у вас тоже нету? – немного погодя спросил Митя.
– Нету, барчук, ни жены, ни детей.
– Померли?
– Да их и не было никогда.
Это окончательно поставило детей в тупик. Они уже без оживления стали рассказывать Кукушке, как они кормили волченят костями, пирожками, как для них зарезали хромого жеребенка… Но видно было, что интерес к волченятам ослабел у них.
Придя к картофельной яме, все трое стали заглядывать в нее и увидели тощего и шершавого зверка, который сидел, прижавшись, по своему обыкновению, в угол. Он был уже с порядочную собаку, но прежней резвости и прыткости в нем не осталось и следа.
– Он даже мяса не хочет есть, – сказал Коля жалобно. – А зимой он замерзнет: а папа говорит, что в дом его нельзя пустить.
– Известно, замерзнет, – равнодушно сказал Кукушка, садясь около ямы и нюхая табак. – Зимой нашему брату плохо, – прибавил он, загадочно улыбаясь в раздумье.
– Какому брату? – спросил Коля.
– Волчиному, – пояснил Кукушка. – Ведь я, барчук, тоже вроде волчонка. И название-то мое – Кукушка, значит, нетути у меня своего гнезда. И житье мое звериное. Беспременно я нынешней зимой замерзну. Пойдешь выпимши и замерзнешь.
– Водку выпьешь? – спросил Коля.
– Водку, милый барчук.
– А вы не пейте лучше! – сказал Митя, нахмурившись.
