– Потому что я девочка, как ты не понимаешь! – заорал Паулетта, шагая назад и бросаясь в него охапками соломы. – Веришь ты в это или нет!
– Нет, – просто ответил пацан и отступил к выходу. Солнце ударило пока еще неярким светом ему в лицо и высветила веснушки, как печать на документах Паулетты, рыжим по молочно-белому.
И ведь он так и не подружился с ним и не сказал ему свое имя, подумал страж, а теперь уже никогда не подружится. Солнце встало высоко и пекло ему прямо в голову, но он не ощущал ничего, задумавшись над тем, что говорили ему философы, даже ни разу не сев на коня и не потренировавшись к предстоящей джигитовке. Возможно ли, что природа существенно ухудшилась с прошлого века, и нам не вернуть ее обратно? Вдоль его лица, занудно звеня, летала мошка. Когда она как-то села на его ладонь, почему-то выбрав этот самый невкусный, по ее обычному мнению, объект кормежки, он посмотрел и увидел, как она легко и одновременно неприятно дотронулась, перебирая лапками, до своего большого, похожего на трубку, рта и начала пить. Он упорно терпел и наблюдал, как на поверхности его тонкой, в прожилках, как у листа, ладони, образовалась небольшая капля крови, как будто мешок с зерном крестьяне прорвали, и мошка начала пить, втягивая в себя каплю, оставив странное зудящее ощущение, как ему сказали философы, от того, что она при питье положила в ранку что-то вроде слюны. «Стражи тоже должны так же поступать, – сказала как-то Рада, потряхивая его по плечу, – оставлять после себя ощущение, что-то, что мы взяли в той стране, никто другой у нас не отнимет». «Это значит – плевать в чужую страну, чтобы в ней ныло?» – спросил Паулетта. «Поноет и перестанет, – ответила Рада. «Не правда ли, я стала похожа на философа?» – вдруг спросила она, улыбнувшись краем губ. «Ты хочешь меня покинуть?» «Нет, я хочу все знать, все, что будет дальше с нами. Кто знает, от чего мы еще избавились?»
Он слышал, что когда-то земля была богаче.
«Ты, наверное, не знал, но жил когда-то далеко и давно народ – на окраине нашего Полиса, что не хотел с нами общаться, а ездил на льдинах», – говорил старший философ, темнолицый азиат с острым носом. «Нет», – подтвердил Паулетта. «Чтобы воевать с предками Полиса, он использовал оленей», – подтвердил философ. «Что такое – олень?» – спросила Сонечка, отвлекаясь от раскраски. «Древнее животное с большими рогами, мы его восстанавливаем», – прибавила помощница философа и, опустив сумку с какими-то тяжелыми вещами, из которых Паулетте запомнилась лапа птицы, которую зовут сова, она помогла ей обводить в раскраске контуры парусника. «Как его можно восстановить, если он умер?» – спросил тогда Паулетта. «Как ты можешь перезапустить процесс компьютерной игры», – улыбнулся тот.
Когда Паулетте было семь лет, его допустили к большому компьютеру и научили, куда нажимать пальцем. На экране, большом светящемся шаре, отображалось его имя, неправильно, как пояснил тот, написанное, «Дмитрий Ярошевский», и содержались словесные данные, написанные непонятными знаками. Он уже мог к тому времени разбирать часть их, но эти вроде бы, как пояснила с улыбкой помощница философа, были похожи на японскую бывшую валюту, иену, своим изображением, а все вместе содержало компьютерный язык. «Неужели экраны общаются?» – спросил он. «Да, как и ангелы между собой, – ответила та, – но компьютеры отчасти и похожи на них». То, что Бог существует, Паулетта знала с самого детства, причем не по рассказам бабушек, а из слов философов низшего звена.
«Мы просто не смогли набрать достаточно баллов, чтобы пройти в высшие», – вздыхала молодая помощница с упрямыми складками между бровей и очками в тонкой оправе. «А почему у тебя четыре глаза?» – спросила Сонечка. «Мы не смогли набрать баллов, но утратили зрение. Хотя я сама выбрала быть четвероглазой. Так модно. Это как татуировки, например. У кого-нибудь из ваших взрослых они есть?» Паулетта отрицательно покачал головой, но вспомнил, как однажды на плече красивого Павла, без выступающего живота, увидел какие-то смутно прочерченные как бы испортившейся ручкой контуры чьих-то ушей. Когда он второй раз посмотрел на него, Павел успел натянуть поправить футболку и смутился. Еще Паулетта видел буквы, но не знал какие, а спрашивать постеснялся. Ему казалось, что его имя может означать только то, что он связан какими-то узами либо с красивым короткобородым Павлом с черными маслянистыми глазами, либо с толстым и широкоскулым Павлом, и может такое быть, что кто-то из них приходится ему отцом.
