В траве было много ярко-желтых цветков, имя которых как-то назвала ему Рада, – одуванчики. Еще не время, чтобы они изменили свое сияние на бледность маленьких белых парашютов, с большой копией которых все взрослые высаживались на полуостров ввиду Соседских войн. Ему обещали, что когда-нибудь и он сможет участвовать в них, но только после того, как побывает у философов. Светило солнце, и он лежал, отпустив Гнедка гулять по полю и питаться длинной, похожей на осоку траву, о которую он как-то порезал палец, но решил вытерпеть боль, чтобы мать погладила его по голове и назвала хорошей, храброй девочкой. Как прекрасен мир, но сколько имен трав он не знает! Что такое мать-и-мачеха, и стоит ли ей изменить свое название на какое-то другое? У него нет матери, кроме той, которая так себя назвала, но ей не верит даже Сонечка, которая заболела и осталась дома. И нет у него мачехи, потому что все взрослые женщины могут быть вторыми или третьими, или поза… третьими женами его отцов – как они называются? Философы его научат, равно как и Рада. Эх, хорошо быть философом и уметь назвать каждую травинку, даже если она режется! Когда ты ее называешь, она понимает, что она твоя, ты можешь взять ее имя и перекатывать во рту или наказать его, как он иногда наказывает Гнедка, впиваясь ему в бока во время прогулки. Можно узнать, почему у зайца, которого поймал мальчишка в селе, такие уши длинные и похожие на треугольник, а не такие, как у него. Философы знают, как вычислить площадь треугольника, говорят, узнать, сколько маленьких клеточек теплой ворсистой живой ткани лежит на них. Они знают, как встает солнце, и почему сейчас в пять часов утра оно показалось раньше, чем месяц назад. Но что было месяц назад? Он не помнил. Час тому назад он гнал Гнедка, дыша ему в ржавую, похожую на старую железку холку, еще час тому – слушал, как кашляет Сонечка.
Сегодня, кстати, с самого раннего утра он ел с малявками, некоторые из них были младше его на год. Ему объяснили, что Сонечка может стать ему женой, а они не могут.
– Это как? – спросил он.
– Мы тебя обманули, – сказал тот Павел, живот которого наклонялся над форменным ремнем.
– Зачем? – простодушно спросил он, доедая в своей комнате печенье.
– Так… – промолвил тот, задумавшись. – Ты был слишком к ней привязан.
– А вы хотели, чтобы я любил малявок? Но они ж лежат обернутые, как куклы, говорят ерунду, махают руками, у них большие головы, как у цветков пиона, – прибавил Паулетта.
– Я смотрю, ты многому выучился, выезжая на Гнедке рано поутру, – ухмыльнулся Павел.
– Наши книжки многому не научат, да и пикчи, как только я на них нажимаю, ничего не дают. Сделайте компьютеры с запахом и такие, чтобы я мог чувствовать мех цветка, – пожаловался Паулетта.
– Сделаем, – сказал Павел, – когда ты вырастешь.
– Почему только тогда? – прибавил Паулетта. – Ты должен обещать, ведь тебя зовут как меня. Моя мать сказала, что у нас один святой покровитель. Это как? Наш покровитель Алексеев, нет?
Павел нахмурился и обвел взглядом детскую.
– Ты больше не боишься, когда у тебя берут игрушки?
– Нет, их берет Сонечка. Я люблю ее. Ведь мы поженимся, так?
Павел еще раз вздохнул, отчего его живот еще больше вырос над ремнем, а крайняя золотая пуговица напряглась и попыталась вылететь с его форменного мундира.
– Это тебе тоже объяснят философы. Хотя… Ты знаешь, как получаются лошади?
– Нет, не совсем, – признался Паулетта, – мальчишка со двора говорят, что родителей лошадей специально готовят, поэтому мой Гнедко не может стать парой для вороной лошади Сонечки, она, мол, слишком красивая, у нее тонкие ноги, а у Гнедка нет.
Павел сделал утвердительный кивок головой.
– Я необязательно женюсь на Сонечке, ведь у нее такие большие и круглые уши, – пояснил Паулетта. – Но я девочка, ничего страшного не будет от нас с ней.
Павел встал и шумно выдохнул, похлопав себя по колену.
– Чтоб я больше этого не слышал, Дмитрий!
– Нет? Ты объяснишь или опять философы, – подергал его за штанину Паулетта.
