Я глядѣлъ въ окно на мелькавшія ели и бѣлоствольныя березы. Солнце было веселое, весь день казался радостнымъ. Я думалъ, что дѣлать по пріѣздѣ. Города я не зналъ, мать-же была эвакуирована въ Москву изъ Варшавы, вмѣстѣ съ Управленіемъ Прив. ж. д. Какъ она жила, я не зналъ и боялся, что мой пріѣздъ можетъ стѣснить или ее, или тѣхъ лицъ, съ которыми она жила.
Выручилъ поручикъ Комъ, съ которымъ мы вмѣстѣ выѣхали изъ Германіи.
— У насъ три большія комнаты, а семья — всего три человѣка, никого не стѣсните. Найдете мать, тогда увидите, что дѣлать.
Я согласился.
Блеснули золотые купола.
Шибко забилось сердце. Пріѣхали на Брестскій вокзалъ. Онъ былъ грязенъ и запущенъ, какъ и всѣ остальные. Со всѣми нашими пожитками мы вышли съ вокзала. У подъѣзда дремало нѣсколько извощиковъ старо-режимнаго типа. На насъ они не обратили ни малѣйшаго вниманія.
Мы направились черезъ площадь къ трамваю.
Кондукторъ посмотрѣлъ на наши тюки, но, узнавъ, что мы плѣнные, махнулъ рукой.
И вотъ, я въ Москвѣ, въ сердцѣ Россіи.
Большіе магазины были закрыты.
Зато на площади толпилось множество торговцевъ и торговокъ, продававшихъ съ лотковъ разныя разности. Тутъ были зеленыя яблоки, давленая клубника, гнилые абрикосы, шнурки для ботинокъ, квасъ, лимонадъ... Очевидно, торговать и получать изъ этого выгоду — вещь неистребимая никакими декретами.
Трамвай тронулся. Я стоялъ на площадкѣ и смотрѣлъ на прохожихъ. Большая часть народа была одѣта въ костюмы защитнаго цвѣта. Это придавало толпѣ однообразный и унылый видъ;
только изрѣдка можно было увидѣть свѣтлое женское платье.
Вмѣсто полицейскихъ, стояли милиціонеры, собственно говоря, они больше сидѣли на тумбахъ и безучастно смотрѣли, какъ вѣтеръ гналъ обрывки старыхъ афишъ. По улицамъ, безъ всякаго караула, толпой бродили австрійскіе и германскіе плѣнные. На одной изъ остановокъ сѣли два новыхъ пассажира. Оба имѣли толстыя, бычачьи шеи, мутные глаза, бѣлесоватыя рѣсницы; рыжіе курчавые волосы были подстрижены подъ скобку; у обоихъ былъ мѣдный, съ веснушками, цвѣтъ лица. Одѣты они были въ костюмы изъ тончайшаго сукна; на мизинцѣ у одного горѣлъ въ платиновой оправѣ громадный брилліантъ; у другого черезъ весь жилетъ шла массивная цѣпь — золотые самородки перехваченные золотыми же звеньями. Отъ обоихъ пахло духами. Вновь прибывшіе спросили дорогу въ Кремль. Денегъ за проѣздъ они не заплатили, а только показали какую то карточку. Около Кремля оба слѣзли. Кондукторъ кивнулъ на нихъ головой и вполголоса сказалъ:
— Екатеринбургскіе чекисты.
У Курскаго вокзала мы съ Комомъ сошли съ трамвая и пошли дальше пѣшкомъ, таща вещи въ рукахъ. Силъ у насъ было мало, и мы часто присаживались отдохнуть. Со своими пожитками мы походили, должно быть, на мѣшечниковъ: къ намъ часто подходили и спрашивали, что мы продаемъ.
Красивая, хорошо одѣтая дама робко спросила, нѣтъ-ли у насъ картофеля или воблы. Узнавъ, кто мы, она закраснѣлась и отошла со слезами на глазахъ.
Пройдя длинную улицу и свернувъ въ переулокъ, мы вошли во дворъ, обсаженный березами. Изъ-за угла небольшого флигелька вышла женщина въ темномъ платьѣ. Она увидѣла насъ и остановилась. Снова сдѣлала шагъ — и снова остановилась. Это была жена Кома.
— Не узнаешь? — спросилъ Комъ.
— Комчикъ мой, Комушка!
Жена обнимала Кома, цѣловала, откидывалась назадъ, всматривалась и снова цѣловала. И у обоихъ блестѣли слезы...
Мило и тепло отнеслась ко мнѣ жена Кома.
— Живите у насъ. Чѣмъ больше народу, тѣмъ меньше риску, что насъ уплотнятъ.
Получивъ всѣ необходимые совѣты и наставленія, я отправился отыскивать мать. Она жила далеко, и сначала надо было итти пѣшкомъ, а потомъ ѣхать трамваемъ. Дорога шла пустыми улицами. У входа въ какой-то садъ висѣла громадная афиша:
«Стой красногвардеецъ! Остановись и дивись! Сегодня директора труппы бенефисъ! »
Дальше шла рѣчь объ укротителѣ королевскихъ тигровъ, цыганскомъ хорѣ, индусскомъ факирѣ — «загадкѣ природы и всѣхъ европейскихъ ученыхъ». А въ самомъ низу стояла помѣтка: «чай съ сахаромъ».
Трамвая пришлось ожидать очень долго. Два первые вагона прошли густо осыпанные со всѣхъ сторонъ человѣческими тѣлами. Хватались за все, за что можно было держаться, и трамвай скорѣе походилъ на бабку, щедро осыпанную цукатами, чѣмъ на всѣмъ извѣстное средство передвиженія.
