Возглас царя тридевятого царства-тридесятого государства, наполненный праведного гнева и негодования разнесся по коридору, отскочил от каждой стены по-очереди и вернулся обратно к покоям царевны.
Кокон из одеял и покрывал, возлежащий на широкой кровати под балдахином, нервно дернулся.
- Дочь моя, - снова позвал царь, на этот раз немного спокойнее. - Почему ты до сих пор не готова? Крон-принц прибудет к полудню, а у тебя до этого времени по расписанию еще примерка подвенечного платья и урок ксорского вальса! Немедля поднимайся с постели и приводи себя в порядок! - грозно приказал государь.
Прошло около тридцати секунд. В покоях царевны происходила тишина. Все молчали, стараясь дышать через раз, а некоторые и вовсе затаили дыхание, и только царь нарушал общую идилию громким и недовольным сопением. Кокон признаков жизни не подавал.
Царь простоял возле постели дочери еще с десять секунд, а потом спокойным, но при этом грозным голосом известил:
- Или ты сейчас поднимаешься сама, или тебя подниму я. - Кокон жалобно пискнул, но остался при своем, то есть лежать мертвым грузом под полупрозрачным балдахином.
Царь был человек слова, поэтому без раздумий сбросил с ног легкие весенние сапоги и снял кафтан, передав его на хранение подбежавшей служанке. Та виновато потупилась, приняв ношу и отошла обратно. Государь тем временем, оставшись в камзоле и с босыми ногами, забрался к дочери на постель. Мягкий матрац тут же прогнулся под его весом.
Царь присел на корточки рядом с коконом и протиснул руку в нижнюю его часть. Кокон дернулся и захихикал, царь с невозмутимым видом продолжил в нем шарить, нащупывая проворные ноги дочери. Кокон захихикал сильнее и начал постепенно уползать куда-то вверх. Царь не растерялся и схватил его свободной рукой за выбившийся из общей массы край. Кокон уже смеялся во весь голос и в его верхушке показалась русая макушка.
Из-за движения, одеяла и покрывала стали разделяться, оставляя царевну без малейшего укрытия перед грозным родителем. Царь экзекуцию, посредством щекотки, не закончил до тех пор, пока последнее покрывало не покинуло кровати дочери. И только после этого остановился, поднялся во весь свой рост и, немного пошатываясь из-за неустойчивой опоры, сдвинул к переносице свои чуть седеющие брови.
Мина на его лице была грозной, но все же немного комичной, потому что в глазах нет-нет да появятся игривые смешинки. Но царь очень успешно с ними справлялся. Как не крути, а своей дочерью этим утром он был недоволен.
- Не хочу и не буду! - упрямо заявила венценосная особа, уже избавившись от остатков веселья и удобнее устраиваясь на собственной кровати. - И вообще, я его всего раз видела! И то мельком! - царевна скрестила руки на груди и опустила голову, хмуро уставившись на отцовские ноги. Будто это они виноваты во всех ее бедах.
- Тут и речи о свадьбе быть не может, - почти шепотом добавили она, но все-таки была услышана.
- Может. И еще как может! - так же упрямо заявил государь. - Брачный договор уже составлен, так что на попятные никто не пойдет. Не мы, не они, - Последнее слово царь особенно выделил. - Так что не дури и давай уже приводи себя в порядок.
Царевна хотела было открыть рот, но отец сделал предупреждающий знак рукой, чтобы пререкания не продолжились. Спрыгнул с кровати, обулся, оделся и уже направляясь к выходу из опочивальне царевны, обернулся к слугам:
- Я сделал все, что смог. Остальное доверяю вам, дамы, - он немного устало им улыбнулся, но щечки служанок все равно порозовели и они поспешили поклониться царю. Тот уже не смотрел на них, занятый своими мыслями, он развернулся на каблуках и удалился.
Царь тридевятого царства-тридесятого государства был красив для своих немалых лет. Седина только-только коснулась висков, когда тонкая сетка морщинок уже несколько лет как залегла в уголках глаз, а две мощные полосы расчертили вдоль высокий благородный лоб. Такая же грубая и непослушная складка залегла между густых светлых бровей. Но особой мужской красотой духа, решительности и уверенности он был красив еще больше. И улыбка царя по-прежнему сводила с ума всех придворных, и не только, дам. А еще государь был упрям, как баран, и порой это упрямство доходило до фанатизма. Уж если он что-то решил или задумал, то переспорить его было делом заранее проигрышным. И никакие аргументы и логические доводы не могли сломить эту его упертость.
