У меня к вам несколько вопросов полностью

— Вокруг таких вещей устраивают заговор молчания. Все эти мальчики. Они всегда выстраивали такую непроницаемую стену.

Она пожала плечами.

— Ну, девочки тоже.

— Я тут подумала, — сказала я, словно проезжала мимо этого курорта и меня осенило, — про вечер третьего марта. Ты ведь была в лесу?

— Ты хочешь об этом спросить? Да, блядь, я была в лесу. Я не была в бассейне с Талией или где там еще ты думаешь.

— Я не о том, не заводись. Ты помнишь, как шла оттуда с Робби, вместе со всеми?

— Конечно.

— А ты помнишь, как шла с ним туда? Типа что-то конкретное о том, как он шел туда с вами?

Она покосилась на меня как на сумасшедшую, затем перевела взгляд на фотографию Бинга Рассела.

— Что я помню, — сказала она, — это как он выскочил из-за дерева и напугал меня до усрачки.

Это была новость.

— Как это?

— Типа… мы там все сидели, пили, и вдруг он как выпрыгнет на нас, такой: Ха-ха, я тут прятался, а вы и не знали, а если бы я был маньяком с топором, бу-бу-бу.

— Значит, он тогда возник?

— Это как… помнишь, как в средней школе, когда мальчишки всегда неслись на тебя на велике и в последний миг сворачивали и смеялись, что ты испугалась? Или закрывали тебе глаза сзади, и если тебе не было смешно, значит, ты фригидная или типа того. Приходилось просто терпеть это, чтобы не быть больной сукой.

— Так сколько, на твой взгляд, прошло времени? До того, как он выскочил?

Сердце у меня выбивало барабанную дробь.

— Достаточно долго, чтобы было стремно и смешно. Не пять минут. Типа полчаса.

— А до тех пор ты его там не видела?

— Нет. В этом была шутка.

Я сказала:

— Окей. Окей.

— Что? А?

— Давай, я тебе покажу кое-что, — сказала я и открыла в телефоне фотографию Робби со спины, в забрызганной грязью толстовке, увеличила пятно грязи и объяснила теорию Ольхи про время смерти Талии и кто где был.

Она сказала:

— Я понимаю, о чем ты, но мне кажется, это притянуто за уши.

— Не думаешь, что это может заинтересовать команду защиты?

— Господи.

— Я не в смысле…

— Господи. Ты ведь типа не записываешь это?

Я не записывала, на этот раз, и для убедительности положила телефон на столик и нажала боковую кнопку, отключив его.

Она сказала:

— Чего я не хочу, Боди, так это быть типа главной свидетельницей или вроде того. Я никогда не хотела участвовать в этом. Мне хочется полностью вычеркнуть из памяти все эти четыре года. Знаешь фильм, где людям стирают память?

— Никто этого не хотел. Никто не хочет быть свидетелем.

— Ну ты-то, похоже, хотела.

— Ничуть. — Я почувствовала, что мне нужно объясниться, но понимала, что не стоит вдаваться в подробности. В результате я сказала: — Между нами, я тоже помню, как Робби с ней ужасно обращался. Когда я жила с ней, я многое замечала. Во всяком случае, я оглядываюсь теперь как взрослая и отмечаю всякое.

Подошел официант, и я заказала нам обеим по бокалу мальбека, пока Бет смотрела поверх моей головы. Когда он ушел, она сказала:

— Он всегда предъявлял ей претензии. Поджидал возле класса и провожал до следующего, и все считали, это так мило. А я — нет. Он никогда не снимал с нее руку. Он украл ее пластинку.

— Он — что?

— Ты ведь помнишь, она на ночь должна была надевать зубную пластинку? Она планировала полететь с нами на Ангилью на весенние каникулы на третьем курсе. Семья Пуджи всех приглашала. С нами были и ребята: Дориан, Келлан и остальные. Но мы должны были оплатить перелет, а Робби не мог. Так что он забрал у Талии пластинку и сказал, что, если она полетит, он ее не отдаст. Она вернулась бы через две недели с ужасными зубами. И боялась, что скажет ее ортодонт.

— Так она не полетела?

— Не-а. Думаю, она отправилась домой. То есть она даже не с ним была, просто не с нами.

— Я совсем забыла, — сказала я, — но теперь вспомнила, как вы говорили об Ангилье. Я о ней никогда не слышала и думала, это где-то в Англии. Типа у родственников Пуджи.

— Забавно, — сказала она без улыбки. — Ты же со Среднего Запада?

Я отвлеченно подумала, что Индиана ближе к Ангилье, чем Нью-Гемпшир, но я поняла, что она имела в виду.

Она сказала:

— В другой раз, на старшем курсе, он выбросил все ее фотоколлажи. Те, что она составляла с друзьями из дома. Он приревновал ее к какому-то парню на фотографиях. Однажды она вернулась к себе в комнату, а их уже не было. Она поняла, что это он. Она даже рылась в мусоре у него в общаге — без толку.

Я вспомнила ее коллажи — они были у нее и на третьем курсе. И вдруг я задумалась, не могла ли она обшаривать мусорные контейнеры по всему кампусу, ища их. Не могла ли выбежать в пижаме, словно обкуренная, сама не своя от такой выходки.

Я спросила:

— Он когда-нибудь бил ее?

— Представляешь, если бы я сказала все это в суде? Слушание продолжалось бы вечно. Они бы вцепились в Робби. Я бы не один день давала показания.

— Ну, ты бы не просто так сказала это, ты бы обратилась к команде защиты, и они смогли бы придумать, как все это представить и донести до обвинения и так далее.

— Только это разговор в пользу бедных, потому что я заколебалась.