У меня к вам несколько вопросов полностью

— Если бы мне пришлось выбирать или-или, я бы сказал, что это сделал Омар. Но нельзя арестовать кого-то из-за слухов, верно? Я помню, нам давали такой подписной лист, и мы заполняли его — указывали, что мы знали, но мы уже обсудили это между собой. Сидишь день за днем и пытаешься обдумать, прикинуть, что произошло, а люди говорят всякое такое про Омара. Это начинает казаться разумным.

Я уже дошла до Новой часовни, и снова начал падать снег, быстрый, плотный и мокрый, он падал мне на лицо и на шарф, облеплял ноги. Я нырнула внутрь часовни и постояла в холле. Когда-то здесь был таксофон; теперь здесь был терминал для зарядки телефонов.

— Потом Омар сделал признание, — сказал Майк, — и даже если он от него отказался, это было типа что ж, окей, вот и ответ. Все ясно, как в конце телесериала. Но, Боди, теперь-то я знаю, как часто делают ложные признания.

Я поражалась, до чего знакомо звучал его голос. Он никогда не разговаривал в классе, и я с ним почти не общалась, хотя каждый вечер слышала его на репетиции «Камелота», а не так давно услышала его хриплый голос в том видео на «Ютьюбе»: «Мой учитель Мерлин, который всегда лучше помнил то, чего не было, а не то, что было».

Майк сказал:

— Тем более… я смотрю на это дело, Омара могли взять за наркотики, легко. Мы фактически так и сдали его. Нас спрашивают, кто мог это сделать, и мы все говорили: «Ну, этот парень повсюду ходил за Талией, и мы слышали, он продает траву». То есть мы знали, что он продавал траву. Уверен, когда обыскали его жилье, там нашли достаточно наркотиков, чтобы упечь его. Я у него ни разу не был, но… ребята, которые были, говорили, у него там лампы для растений и все такое. — Мне стало интересно, действительно ли эти ребята были у него или заявляли так только после ареста Омара, но я не стала спрашивать об этом. — И, возможно, наркотики сыграли роль в его признании. За что его на самом деле могли взять, не считая того первого признания?

— У него был доступ к бассейну, — сказала я. — Он был в здании.

Я уже не считала это вескими уликами, но раз Майк спросил.

— Это совершенно косвенные улики. И потом, Боди. У нас у всех был доступ в спортзал, если и не в бассейн. Сколько главных ключей ходило по рукам? Если та единственная дверь в бассейн не была заперта, любой из нас мог это сделать. И, наверно, у кого-то из ребят был ключ и от бассейна. Я помню, как отвечаю на их вопросы, а сам думаю, господи, у меня сейчас в шкафу два разных незаконных ключа под стелькой для кроссовок. Я помню, как думал, что, если они узнают, они арестуют меня.

— И на купальнике была ДНК Омара, — сказала я. — И он нарисовал ту петлю.

— Верно, — вздохнул он. — Верно.

Он немного помолчал.

Мне доставляло облегчение говорить об этом с другим взрослым. Ни Фрэн, ни Карлотта не хотели говорить об этом, но Майку, похоже, было не так интересно поболтать о своем участии в подкасте, как об этом деле. Это убеждало меня, что я еще не совсем помешалась: он тоже явно потратил немало времени на такие размышления.

Я обнаружила, что нахожусь на полпути к одному из двух приделов часовни. На сцене была обустроена гостиная — диван в цветочек, лампа без шнура, кофейный столик с кружевной скатертью, — и я вспомнила развешанные по кампусу афиши проходящего здесь фестиваля одноактных пьес. Солнце садилось сквозь витражи на западной стене. Все пахло теплым древним деревом.

Я сказала:

— Неужели он действительно выбрал бы обвинение в убийстве вместо обвинения в сбыте наркотиков?

Последовала долгая пауза, и пару раз я слышала, как он переводил дыхание, чтобы заговорить, но все впустую. Наконец он сказал:

— Многие мои исследования касаются амнистии и прав человека. И я смотрю на это дело и чувствую себя таким лицемером. Я приложил к этому руку.

— Ты думаешь, он этого не делал?

— Может, и сделал, откуда мне знать? Это не мне решать, и мне-подростку тоже не стоило давать право голоса. Может, не стоило позволять, знаешь, кучке детей сдавать кого-то полиции. Я имею в виду, все, что у них было на него, пришло от нас. Наверно, не считая ДНК. Но никто из нас не подумал: «Эй, я лично подставляю этого парня». И — чисто между нами — возможно, мы так и сделали. Может, мы подставили виновного, но мы подставили его.

К тому моменту мне стало физически неуютно, и это не имело никакого отношения к разговору с человеком, которого я в свое время считала привлекательным. Он не хотел включать меня в свое «мы», но включил.

Я вернулась в холл и направилась в туалет, хотя мне было не нужно — просто туалеты служат таким местом, куда ты идешь, когда тебе нехорошо, когда нужно побыть одной. Дверь была старой, а за ней — две знакомые ветхие кабинки, знакомая раковина, неровное зеркало над ней, диспенсер для бумажных полотенец. Еще пять секунд назад я бы ничего не рассказала вам об этом туалете, а теперь узнавала каждый дюйм.

Под крошечным заиндевелым окошком была батарея, и я прислонилась к ней спиной, поджаривая задницу через джинсы. Я сказала: