– Нет, не одна, мне помощника выделили, Митю, комсорга нашего, но машину не выделили. У нас завсектором Тамара Юрьевна не очень благосклонна к дарителям. В общем, мы приехали. Электричка, потом автобус, там пешком. Зима была. Митька-то в валенках, а я… – девушка махнула рукой и шмыгнула. – Она нас еще долго домой не пускала, не верила, что мы из музея, на балкон вышла, требовала, чтобы мы удостоверения свои… Она коробочку спустит на веревочке, а мы туда удостоверения должны поставить, чтобы она подняла и прочла. Мы уже и уходить решили, ясно, что не в себе. Тут она согласилась так впустить.
– Жаль, – сказал Покровский.
– Почему?!
– Ну, когда бы еще довелось поставить удостоверения в коробочку.
– А если бы вывалились? Там сугробы!
– Да, этого я не учел. А что сундук?
– Ненастоящий оказался, конечно.
– Не жены Ивана Грозного?
– Его… ее, но нарисованный. Огромная картина, холст-масло. Изображен реальный сундук из Александровской слободы – с фотографии перерисован. Из альбома. Сама бабушка перерисовала. И она не только сундук перерисовала, у нее там полная квартира картин, на которых перерисовано что-то из альбомов. В основном даже не вещи, как сундук, а просто другие картины. «Мона Лиза», например.
– Мишки в лесу? – предположил Покровский.
– Как вы отгадали?!
– Если бы я решил так поступать, то начал бы с мишек, наверное. И альбом не нужен – конфету купил и вперед.
– Да, мишки в лесу! «Утро в сосновом бору» картина называется. То есть представляете, холст, а на нем мишки в лесу, но не копия картины Шишкина, а как бы сама картина изображена – в раме, на стене. Довольно похоже нарисовано, она училась в художке. И еще в углу написано крупными цифрами: дважды два равно четыре.
– Зачем?
– А у нее на всех картинах в углу что-то из таблицы умножения. Авторский знак. Я, говорит, требую, чтобы мои картины забрали в музей. Они, говорит, не хуже того, что на них нарисовано, даже и лучше, потому что выходит сразу две картины в одной – и старая, и новая. И таких людей к нам много обращается.
– И когда позвонила Варвара Сергеевна, вы отнеслись настороженно? Когда она, кстати, позвонила?
– На неделе… – девушка Лариса, чуть прищурившись, посмотрела на календарь за спиной Покровского. – На неделе с двенадцатого по семнадцатое мая, это я последнюю неделю работала перед отпуском. Думаю, во вторник или в среду.
То есть кирпич на голову Юлии Сигизмундовне уже упал, но остальные старушки еще были живы. Коптили, так сказать, вовсю небеса.
– Я стала расспрашивать, – продолжала девушка Лариса. – Говорит, очень ценная вещь, начало пятнадцатого века. Это, конечно, быть не может, пятнадцатого века, это было бы чудо. Я спрашиваю, а как вы узнали, какого века, а она вдруг трубку положила.
Вот оно что. Разговор кто-то мог услышать. Бадаев, например, в квартиру зашел. Или из комнаты вышел. И понял, о чем идет речь.
Инцидент с ключом приключился в разгар праздников, Кроевская испугалась, а когда праздники кончились, сразу позвонила в музей.
– Но вы ведь как-то узнали телефон Кроевской?
– Она же потом пришла в музей.
– Вот что! Когда?
– Это точно было в пятницу, я последний день работала. И тут она мне говорит, что икона у нее – Прохора Чернецова.
Отлично! Бадаев в квартире Ивана Брата о Чернецове как раз спрашивал. Тогда Покровский решил, что Бадаев Чернецова упомянул потому, что других иконописцев не знает, а могла быть причина конкретнее.
– От него и сохранилось-то икон меньше десяти штук, и еще две церкви расписанные в Юрьеве-Польском, там реставрация идет, слава богу.
– И вы не поверили? Что это может быть икона Чернецова?
Можно ли сказать, что красота у Ларисы древняя? Нет, что за чушь, вполне современная красота. На телевидение прогноз погоды вести, на эстраду…
– Тут ведь не в вере дело. Мы как начали говорить, я сразу поняла, что разумная старушка. Не сумасшедшая точно. Но все равно может ошибаться, много больше шансов, что ошибается. Это все-таки довольно специальное знание. Она, кстати, обнаружила знание – икона, говорит, вырублена топором.
– И что же это… Что значит вырублена?
– На бока если посмотреть, они не ровно отрезаны, а отесаны грубым топором. До Петра Первого пил не было.
Это ему, мужчине с пистолетом, про топоры и пилы объясняет девушка с треугольным лицом.
– Я спросила, конечно, откуда у нее такая икона и почему она считает, что это Прохор Чернецов. Подруга, говорит, как узнала, что у нее рак, так и подарила.
– У подруги рак?
– Да. Заболела и подарила. Не хотела своим родственникам-атеистам оставлять, и они вроде все равно богатые люди. Я так поняла, что номенклатурные какие-то. А если номенклатурные, то что угодно может быть, даже и икона Прохора Чернецова.
Номенклатурные, кивнул про себя Покровский.
– Все равно неординарный поступок – подарить такую ценность чужому человеку. Пусть и подруге.
– Да, в это трубно поверить, согласна. Но они это, подруги… – девушка Лариса, говорившая до этого очень гладко, тут замялась. – По особым обстоятельствам подруги.
– Лагерные, – подсказал Покровский.
