Град Кафа в сем году управляется консулом, коего зовут Антониото ди Кабела. Говорят, что жаден он зело и хитер, одначе до дела не особенно рачителен. При нем есть сенат, два совета — малый и большой. Все подсудные дела вершит хазарский трибунал да генеральный синдик. Они консулу не подвластны, и бают в городе, что он побаивается сих разбойников. А мелких чиновников при консульстве превеликое множество, и каждый норовит урвать от народа кусок поболее, и посему людишки городские стонут стоном от их грабежа. Изварначились они начисто. Живут фряги по сему Уставу. Сей документ я видел и читал, по приезду моему поведаю тебе о нем самолично. Зараз же скажу, только кратко: Устав сей строг, но нарушают его здеся завсяко просто. Протектора банка св. Георгия, во власти коих находятся здешние колонии, составили этот Устав ради своих выгод и доходов, постановили в нем, чтобы все приставленные здесь к власти человеки доносили друг на друга синдикам и зорко наблюдали бы друг за другом. Есть в Уставе статья, грозящая каждому чиновнику за воровство телесным наказанием и пыткою. Она заставила фрягов здешних соединиться дружбою и зазнамо покрывать лихие делишки каждого.
И потому грабят они здесь походя, а ухайдакать человека для них за всяко просто. При мне однажды на улице пырнули ножом бедняка, и никто слова не молвил против. Простые людишки в Кафе именуются плебсом, а еще более по-фряжски «абитаторес», сиречь — люд низкого слоя. Они живут худо. Смуты в Кафе и других городах бывают часто, инда так сии плебсы перебуторивают богачей, што те вынуждены им ослабу давать. Бунты и смуты были в Суроже и Чембало, однако сила на стороне богатых, а людишки без имени в смуте не дружны и посему гибнут. Недавно в горах появился уруссин, Соколом прозванный, сбил он большую ватагу, помогает бедным и не дает пощады лиходеям-богачам. Вскорости приходит в Кафу фряжский престольный праздник. После него я тебе, дьяче, отпишу, как фряги его отгуляют. Оставайся, дьяче, с богом, письмо кончаю.
Вечерняя багряная заря охватила полнеба. Дальние гряды гор в фиолетово-синих отсветах врезались в небосклон, словно стены великой крепости. У Черного камня наступила тишина. Полумрак царит на поляне, не видно и не слышно людей.
Прячутся ватажники в темную пещеру, костров не жгут, на охоту не ходят. Безвестность да бездолье томит, портит душу человеческую, навевает угрюмые мысли, сушит сердце тоской.
Неделю, а то и больше живет ватага без атамана. Уехал Сокол вместе с Ивашкой, чтобы разведать дорогу к Корчеву, посмотреть, можно ли тайно прорваться ватаге через пролив на Дон.
По ночам, украдкой ездит атаман — потому, видно, и задержался долго.
Ватажникам ждать невмоготу. Сегодня кой-какие вольники забрали мечи, топоры да и вышли на дорогу. Пронюхали про торговый караван — не утерпели.
Беспокойно на душе у деда Славко. С тревогой ждет он вольников. Ему поручил атаман ватагу, а он не уследил. Ушли на разбой, а он не рассоветовал. Не дай бог — удачен будет разбой — потянет на большую дорогу и других. А тогда конец ватаге вольной, превратится она в шайку воров и разбойников.
Близко к полуночи вернулись ватажники в стан, вернулись, да не все. Пятеро из двадцати полегли в стычке. Многие пришли пораненные, но зато с удачей: приволокли на поляну шесть тюков цветистой шелковой ткани, два мешка пряностей, четыре меха с мальвазией, много пестрых дорогих ковров да великолепных ожерелий.
Среди поляны запалили костер, открыли меха с вином, принялись пить и угощать тех, кто не был в разбое. Разгулялись молодцы, охмелели. У пьяного рука щедрее — почали делить награбленное. Половину оставили себе, а вторую часть добра разбросали тем, кто сидел в стане. «Берите, мы добрые, нам ничего не жаль!» — кричали хмельными голосами.
Дед Славко стоял в стороне и чуял: вслух никто осудить разбойников не посмел, однако многие награбленных подарков не принимали, не польстились на шелк, запятнанный кровью, не взяли пряностей, от которых пахло смертью.
— Где наш гусляр, где дед Славко? — закричали у костра. — Подойди, дед, к нам, одарим мы тебя шелком-бархатом, поднесем чашу вина заморского, а ты спой нам песню.
Дед Славко подошел к костру и сказал негромко:
— Песню, дети мои, я вам спою. Принеси, Андрейка, гусельцы. А вино, простите, не приму. И без него с моей слепотой ходить по земле трудно. Тканей шелковых не возьму тож. Мне ли, простому человеку, носить одежду шелкову. Это вам, знатным разбойничкам, она по плечу.
Бражники переглянулись между собой, но возразить старцу не посмели.
Славко принял от Андрейки гусли, сел на корни дуба, вскинул голову, неторопливо перебрал струны. Затихла ватага. Все громче и громче рокотали струны, какую-то до боли знакомую, заунывную мелодию выводили они. Где слыхали, где певали ее? Смолкли на миг гусли, и дед Славко запел:
