Клаве ни в коем случае не хотелось размолвки с Леной, особенно сейчас, и она досадовала на себя, что не сумела сдержаться. Кажется, Лена серьезно обиделась. И надо же было ей завести этот нелепый разговор. Совершенно ясно, на что она намекала, но что Клава могла рассказать? Ни к чему все это. Однако поправиться надо было, и Клава, чувствуя, что опять краснеет и оттого краснея еще больше, сказала:
— Ты, Лена, извини, что я так… Я тебе верю, и скрывать мне нечего. Ничего такого, о чем ты думаешь, у меня нет. Я потом тебе расскажу.
— Да нет, не обязательно, — пожала Лена плечами. — Я просто так спросила.
Они опять пошли рядом, думая каждая о своем. Удивительно, до чего иным представлялось с обрыва то, что сейчас было перед самыми глазами. Многие предметы оказывались не там, где их ожидала увидеть Клава, другие меняли свои очертания и краски. Вскоре девушки увидели вблизи людей, и они тоже были не такими, какими казались сверху, с обрыва. Это были загорелые, потные, по-разному одетые мужчины и женщины, сгребавшие сено или метавшие стог. И глядя на их работу, почти физически ощущая тяжесть поднимаемых на вилах огромных охапок сена, Клава сильнее почувствовала и тяжкую предгрозовую духоту, и зной, и непонятную усталость в ногах. Но вот с реки донеслась первая освежающая струя потревоженного чем-то воздуха, и движения людей стали еще энергичнее, а Клаву охватило желание поскорее познакомиться с этими людьми, сойтись с ними, помочь им.
Здесь работала первая бригада из деревни Погорелово — той самой, где поселилась Клава. Как она узнала позже, название свое деревня получила не от того, что горела сама, а по той причине, что была построена на «гари», пустыре после лесного пожара. И Клава потом уже не спрашивала, откуда взялись названия других деревень — Загарье, Пеньки, Ельники…
Лена хотела было уйти, но Клава упросила ее остаться «на минуточку». Они подошли к работающим вместе. Лена сдержанно поздоровалась со всеми, кто мог услышать ее, и сейчас же сказала:
— А я вам нового зоотехника привела. Клавдией Васильевной зовут.
Клава опять покраснела, но так как никто, кроме Овчинникова (он подавал сено на стог), не обратил на нее внимания, быстро овладела собой.
— Ага, зоотехник, — кивнул Матвей Сидорович и подолом пропыленной серой, без пояса, рубахи вытер мокрое лицо; затем не спеша отряхнул с плеч и непокрытой головы сенную труху, окинул глазами луг и небо. — А ведь, мать его так, дождь будет. Вот пакость… Вы бы, товарищ зоотехник, помогли бабам сено сгресть, а то, неровен час, захватит гроза — все труды наши насмарку.
— Матвей Сидорович! — возмутилась Лена. — Вы и права-то не имеете ею распоряжаться, а такое брякаете. Что она вам, колхозница, что ли?
— Давай, бригадир, давай! Чего ты там с девками связался? — крикнул со стога старик Прокопыч, с задубелым морщинистым лицом и неожиданно густым басовитым голосом.
Но Овчинников только рукой махнул — подожди, дескать, успеешь — и подошел к девушкам вплотную.
— Раз в колхоз пришла, значит, и есть колхозница. Да я и не распоряжаюсь, на кой мне… Я же говорю, — он ткнул большим пальцем куда-то за спину, — дождь может застигнуть, убраться не успеем. Видишь, сколько у меня народу? Твоя мамаша, к примеру, второй день в городе гостюет, а мы должны за нее отдуваться?
Клава уже жалела, что не отпустила Лену, поставившую ее в столь неловкое положение. Она готова была взяться за что угодно, чтобы не чувствовать себя здесь посторонней, но Лена, не обращая внимания на умоляющий взгляд подруги, вдруг вскипела:
— Вы мне мамашей в глаза не тычьте! — подступила она к Овчинникову, отбросив ногой ворох сена. — Вы бригадир, а не я. Распустили дисциплину, а теперь виноватых ищете. Моя бы власть, я бы вас обоих с председателем и косить, и сгребать заставила, раз с людьми управиться не умеете.
— С твоей мамашей управишься, как же! — подал голос сверху Прокопыч.
— У каждого сознательность должна быть, — сказал Матвей Сидорович, берясь за вилы.
— А по-вашему, ее нет? — зло прищурив отчаянные глаза, спросила Лена. — Ого! Петька Саватеев уж неделю хрип гнет, для своей буренушки косит, а Митька Булатов, твоя соседка Марья Пивоварова где? Думаешь, на печке прохлаждаются? Как бы не так! Они-то с сеном будут, а не хватит — и вашего пристегнут, мигнуть не успеете. Это вам не «сознательность»?
— Ну и я тоже не окаянный, чтобы каждого уламывать, — с ожесточением сказал Овчинников и, крякнув, поднял на вилах чуть ли не полкопны. — Пущай председатель с ними возится, на то права ему даны.
— И у вас есть права, да вы о них забыли, — ответила Лена и гневно отвернулась. — Пойдем отсюда, Клава.
— Нет, иди уж одна, я тут побуду, — решительно ответила Клава.
— Как хочешь. — И Лена, бросив на Овчинникова пренебрежительный взгляд, пошла к стрекотавшей вдали косилке.