При опергруппе вот уже неделю находилась захваченная нами при исполнении служебных обязанностей активная националистка, львовская студентка Марина. Отец ее был украинец, рабочий, мать русская, служила на почте. Брат отца являлся кадровым офицером Красной Армии.
На первой беседе Марина старалась держаться надменно.
Нам уже было известно, что все националисты хорошо знают русский язык, но, чтобы выглядеть полностью «самостийниками», разговаривают по-украински.
— Нас интересует только один вопрос, — сказал Семен Стрельцов, — откуда у вас, у молодой девушки, полной сил, такая дурь в голове?
Долго мы беседовали с Мариной, и она постепенно начала разговаривать с нами мягче и даже улыбаться. Как-то раз пригласили ее пообедать с нами.
— Пусть она, — сказал я, — посмотрит вблизи на «москалей» и убедится, что мы за люди.
Дело в том, что из всего состава опергруппы чистокровным сибирским «москалем» был только я. Остальные же разведчики были украинцами: Тыртышный, Рыбалко, Сергиенко, Никитенко, Павлюченко. Большинство из них разговаривало только по-украински.
И опять вспомнил я слова своего учителя Ивана Писклина: «Ты не решай судьбу человека только по бумагам, как бы хорошо они ни были оформлены, а загляни в душу человека».
Нет, у Марины не было глубоких оснований стать злобным врагом Советской власти. Как-то за обедом, обращаясь ко мне, Марина сказала:
— Що вы мене не конвоюете, а як я убегу, тоди що?
— Товарищи, — обратился я к разведчикам, — пообедаем, дайте ей хлеба и сала на дорогу, пусть уходит.
А самого терзало сомнение, но отступать не хотелось. Никуда она не ушла. Наши девчата, особенно Рая Долакова, умело поработали с Мариной, она захотела снова встретиться со мной.
Это была уже другая Марина — живая, жизнерадостная. Она как бы освободилась от тяжелого груза, который не давал ей свободно дышать. Марина сказала:
— Насчет «москалей» и прочее — все это на самом деле дурь. У меня хорошие отец и мать: они ничего не знают о том, что я связалась с бандитами. Бандеровцы меня обманули и запугали. А теперь я расскажу вам всю правду о них.
Марина была пропагандистом окружного провода ОУН, участвовала в сборище, которое проводил Матвей. Он дал указание о переходе актива националистов на нелегальное положение. Главным в их деятельности должен быть террор — убийство командиров Красной Армии и советского актива. «Создавайте группы из проверенных людей, — наставлял Матвей, — которые были бы способны применять любые формы борьбы с Советами. Этого требуют интересы «самостийной Украины».
Марина назвала десять активных националистов, уже перешедших на нелегальное положение. Шесть из них нами были тогда же обезврежены.
Несколько позже эта директива была нами захвачена у националистов и передана на Большую землю.
У Марины во Львове были интересующие нас связи, и мы направили ее туда со специальным заданием.
Удар по украинским националистам, нанесенный партизанами, вызвал отлив из УПА рядовых членов.
Наши люди сообщали, что головорезы из «службы беспеки» мечутся по селам и пытаются восстановить положение. Как-то мы узнали, что поблизости действует такая группа под охраной пятнадцати человек. В ее составе есть и посланец львовской «беспеки». Националисты побывали в Ревушках, Волчке, Фасове и других деревнях. В лесу захватили двух рядовых членов УПА, бросивших оружие, и расстреляли их. Слетелось воронье, и упустить такой случай нельзя было.
Семен Стрельцов сидел за столом и делал какие-то пометки в блокноте. Я решил проверить созревший у меня план операции и обратился к нему:
— Скажи, Семен, кто из наших людей лучше других может налететь, поднять шум, открыть шквальный огонь и захватить нужных нам людей?
— Семченок, — не задумываясь, сказал он.
— Зови его!
В подчинение Семченка дали самых боевых разведчиков. По вероятному маршруту «беспеки» были посланы «маяки», которые внимательно следили за передвижением бандитов.
Семен Семченок был душой молодых разведчиков. Уважали его за смелость и веселый нрав. Суровая природа Сибири воспитала в нем выносливость и упорство. Во время рейда по территории Польши он, как правило, возглавлял группу дальней разведки. Из района Овруча под Варшаву прошли с ним разведчики-чекисты. Собираясь в очередной поход, Семен, вскидывая на плечо автомат, говорил: «Эхма, вдарим по бездорожью», — и уходил. В нем удивительно уживались собранность и беспечность. Больше всего на свете любил Семен Сибирь. В Мосуре мы встретили старика, настоящего сибиряка. Его сын служил в армии на Украине, женился и осел здесь. Старик переехал к нему.
— Климат здесь не тот, — жаловался Семену Федор Андреевич, так звали старика. — Не поймешь, паря, когда тут зима, а когда весна.
— Зима — это мороз, — поддакивал Семен, — идешь, а под ногами снег скрипит, углы домов трещат, вороны на лету замерзают. Правильно, отец, я говорю?
— Пошто же неправильно, правильно, — подтвердил старик, — только паря, вот замерзших ворон мне видеть не приходилось.
Кто-то из присутствующих заметил: «Что и говорить, в такой мороз не только вороны, но и слоны замерзнут».
