— Мы едем во владения Иосипа Броз Тито в отпуск.
И что он любит еду, запеченную на углях, и запах пряных трав, дико растущих там, куда они едут: фенхель, тимьян, розмарин.
— Да-да, — говорит женщина. За этим следут хриплый, гортанный смех. — И у нас тоже.
Далеко впереди затарахтели стартеры, заработали моторы, колонна продвигается на несколько метров дальше.
— Вы нас посетить в Сплит с жена и дети, — говорит югослав, продвинув машину в образовавшееся впереди пустое пространство.
— Двое детей, — говорит Петер, — жена — нет.
Его правый указательный палец показывает на небо, где постепенно рассеивается свет. Слабо веет запахом мочи с дорожной обочины.
— О, — произносит югославка своим странным голосом. А потом улыбается так добродушно, что и Петер не может удержаться от улыбки. Обратное сцепление.
Колонна опять продвигается еще на две машины вперед.
Петер оборачивается:
— Ну мне пора.
Он жмет руки супругам-гастарбайтерам и возвращается к своему автомобилю, чтобы его отсутствие не привело к дальнейшим семейным неурядицам.
Когда он уже видит свою машину, он вновь поднимает камеру и наводит ее на детей, стоящих на обочине. С непроницаемым лицом Сисси кривляется для камеры. Филипп изображает силача, оскалив зубы и опустив уголки рта, он демонстрирует свои смехотворные бицепсы. В движениях детей все еще сквозит что-то от ссоры, в глазах отблеск воинственности, гнева и беспомощности. И все же есть какая-то необъяснимая привлекательность в этой попытке внести свой вклад в семейный архив, такая сила и красота, вызывающая в Петере чувство, которое спокойно можно назвать нежностью.
— А это что такое? — спрашивает он осторожно, остановив камеру.
Это майки Сисси. Зачем спрашивать? Они сушатся, разложенные на капоте и на крышке багажника. На зеркальце заднего вида со стороны водителя висит тряпка, которую Сисси отрыла из-под вещей в багажнике и оттерла ею поверхности автомобиля от грязи. Петер запечатлевает на камеру и майки. Он подходит очень близко. Когда-нибудь потом, когда он будет устраивать в подвале дома показ, сочные краски батика побледнеют и приобретут зернистость и бархатистость, как воздух раннего утра, как что-то, что получит свое значение только в будущем, как то, что и станет этим будущим.
— Я пойду пешком до границы, — говорит Сисси.
И уходит.
Петер смотрит ей вслед с закрадывающимся ощущением потери. Как она спотыкается о щебенку на обочине дороги, несчастная девочка, в туфлях, которые хорошо выглядят, но в которых ее ноги, должно быть, ужасно потеют. Ее волосы. Ее спина. Ее попка. И что она не оборачивается назад. Это удручает его, хотя он знает, это то, что ей сейчас необходимо, полтора часа, на которые она может ускользнуть от семьи и быть предоставлена самой себе, чувство (непосредственный опыт свободы?), смягчающее ее тоску и приближающее к ответу на вопрос, который задал себе Чингисхан во время одного из монгольских нашествий: «Где же мое место в этом потоке?»
— Она не в духе, — говорит Филипп.
— Мне тоже так кажется, — отвечает Петер.
Медленно течет время. Догорает солнце, оранжевый диск спускается все ниже и ниже, его контуры, размытые маревом, задевают поросший лесом холм за замком Шпильфельда, через мгновение он уже краснеет, а после того, как Петер передвигает машину еще немного вперед, диск вновь показывается на свободном небе там, где в пейзаже на западе прорезь. Неровности вдалеке сглаживаются. Поднимается легкий ветерок. Потом закат солнца как кровавая резня. Поросшие лесом холмы, кажется, вот-вот ухнут вслед за солнцем за скользкую линию горизонта. А небо рвется воздушным змеем вверх и без остатка растворяется в вышине.
Филипп сидит на ступеньках крыльца, гладит забредшую соседскую кошку, с которой его связывают дружеские отношения, правым указательным пальцем теребит шерстку за ухом и одновременно другой рукой почесывает себе живот. Он наблюдает за машинами, проезжающими мимо ворот, за женщинами с детьми, которые даже не поворачивают головы в его направлении, хотя вид, открывшийся бы им, был бы ничуть не хуже другого. Но нет. Женщины и дети им не интересуются. Не кричат петухи. Не лают собаки. Воркуют голуби. Остывает кофе. Что кофе остывает, что медленно догорает солнце, в принципе суть одно и то же. А он только впустую тратит время, предается мечтам и исписывает свои блокноты сплошь одними намеками и противоречиями.
Даже сноровка в ловле мух больше не радует его. Он скармливает мух кошке.
— Что мне теперь, по-твоему, делать? — спрашивает он кошку. Она благосклонно мяукает. И вдруг Филиппу становится очевидно, что он достиг того момента, когда больше не хочет оспаривать тот факт, что делает что-то неправильно. Он не знает что, это лежит за пределами его понимания, но, без сомнения, он совершает ошибку.
