Йоханна, сидя на нем, долго наблюдает, глядя сверху вниз и время от времени переводя взор на окно или потолок. В конце концов, когда все передуманное ею становится несущественным, она напоминает ему о его высказанном много недель тому назад намерении сорвать обои в этой комнате, где они только что занимались любовью. Она кивает. Филипп представляет себе, как красиво выглядела бы комната, если бы под обоями проступило то, о чем он мечтает. Маленькие различные знаки, а ставшие грязными язычки обоев поотходили бы сами во многих местах, высвобождая подпорченный клейстером красный цвет стен, который напоминает ему Марокко, где он еще никогда не был и куда не собирается ехать.
— Йоханна, — произносит он.
Да нет, это ничего не даст, это бессмысленно. Лучше было и вовсе не начинать эту фразу.
Йоханне слова даются легче.
— Послушай, — говорит она. — Все, что ты делаешь, не сулит ни малейшего успеха. И что меня больше всего раздражает, так это то, что я — часть твоей неудачи. Потому что ты не хочешь ни за что браться, разве что за меня, да и то недостаточно крепко.
Под шелест и перешептывание подкрадывается ночь. Он размышляет об упреках Йоханны, очень долго, о том, что его последняя книга не принесла ни успеха, ни прибыли. О пяти годах с Эллой. О других событиях, теперь уже далеких. О своей семье, матери, отце, о том, что Сисси слишком рано выскочила замуж и уехала в Нью-Йорк. И о том, что Йоханна тоже застряла в болоте своего брака и ждет того, кто ее подтолкнет, поможет начать другую жизнь. Он совершенно не может сориентироваться. Так много вертится у него в голове, и все это вместе настолько сбивает его с толку, что он теряет нить и ничего не может возразить. Он слегка касается груди Йоханны, и на одно мгновение ему кажется, что это прикосновение есть нечто долговечное, мгновение, повторяемое до бесконечности, сохраняющее свою легкость в этой повторяемости и одновременно увековечивающее ее. Филипп крепче сжимает в объятиях талию Йоханны и утыкается лицом ей в бок.
В этом положении он углубляется в раздумья по поводу одной вещи, о которой где-то читал. Что некоторые ощущения навсегда оседают на коже, например прикосновение холодного дула пистолета, приставленного к виску. Ему бы хотелось, чтобы его рука обладала памятью и могла бы запомнить округлости грудей Йоханны и то ощущение, которое они в нем порождают. Как-то в детстве Филипп в течение нескольких недель упорно пытался накормить пальцы своих ног. Он также подолгу держал на весу то одну ногу, то другую, для того чтобы они могли получше увидеть мир. Сисси еще годы спустя дразнила его за это, потому, видимо, ему это и запомнилось или, по крайней мере, он знает, что был в его жизни такой период.
Когда Филипп просыпается, уже темно. Йоханны рядом с ним нет, и он очень остро ощущает отсутствие ее тела, но по запаху он чувствует, что ушла она только недавно. И простыня еще хранит их близость. Он говорит себе: если Йоханна однажды все-таки осуществит свое намерение и оставит Франца, то она наверняка уйдет и от него тоже, потому что их встречи потеряют свою таинственную заманчивость, и тогда ему будет не хватать запаха, который она успевает оставить на простыне в свои немногочисленные визиты. Мысль о том, что этот запах когда-нибудь исчезнет, мучает его нестерпимо, пока он лежит вот так, бодрствуя, и понимает, как легко будет Йоханне однажды взять и не быть больше рядом с ним. И даже если только ради того, чтобы показать ему его главную ошибку, чтобы доказать, как она права и умеет добиваться своей правоты. Йоханна хочет идти дальше. А он хочет остаться. Остаться на этой постели. Остаться на этом крыльце. Он хочет вдыхать запах гравия на площадке и аромат Йоханны. Он не хочет прочь, нет, он не хочет. Господи, Ты, могущий просветить откровением сердца волхвов, не просвещай, пожалуйста, мое.
Филипп раскидывает руки во всю ширь матраца, почувствовав облегчение и одновременно страх, потому что Йоханна все еще здесь. Не рядом с ним, а в кухне. Оттуда слышатся звуки ее голоса и ее приглушенный смех, время от времени прерываемый клокотанием посудомоечной машины и почти неотличимым от него бормотанием — бур-бур-бур, — издаваемого низким голосом (Штайнвальд?). Это продолжается несколько минут. Затем Филипп снова засыпает.
