Четыре дня назад, в четверг, надворный советник доктор Синделка, сосед Рихарда по комнате в доме для престарелых, был найден в кровати Рихарда. Последний же лежал на полу с переломом бедра и многочисленными ушибами. Что произошло? Так как свидетелей не было, а Рихард к тому моменту, когда его нашли, уже забыл, как очутился в сем незавидном положении, остается только гадать. По всей вероятности, доктор Синделка, тоже безнадежный склеротик, заблудился в комнате и решил, что его кровать противозаконно оккупирована Рихардом. Мужчины не могли терпеть друг друга с самого начала, отчасти по причине разных политических взглядов, отчасти из-за ревности — каждый полагал, что другой находится в лучшей физической форме. Должно быть, Синделка напал на Рихарда, размахивая деревянной одежной вешалкой, и ему удалось таким образом скинуть Рихарда с кровати и завладеть ею. После этого Рихард был отправлен в больницу в Лайнце, где его хотели немедленно прооперировать. Но при подготовке к операции выяснилось, что у Рихарда ярко выраженная анемия — причина неизвестна, — из-за чего операция была отложена на неопределенное время. Рихард получает теперь консервированную кровь, а со вчерашнего дня и кислород, потому что сдает сердце, как сообщили Альме. Вследствие чрезмерного напряжения и тяжелых повреждений у Рихарда в легких стала скапливаться жидкость. Он почти не принимает пищу и разговаривает все время с лампой на потолке, вызывая в своем воображении вещи и людей, принадлежащих к его прошлому. Лишь его словарный запас, по крайней мере вчера, был значительно шире, чем до несчастного случая. Ну хотя бы это. Во время посещения Альмы, получая от медсестры укол разжижающего кровь средства, Рихард, как и в старые времена, начал угрожать адвокатом.
Слабо, но разборчиво он бормотал:
— Адвокат напомнит о неисполнении обязательств. В случае несоблюдения срока, длящегося в течение шести недель…
И потом одно из этих придуманных слов, которые часто помогают Рихарду в таких случаях. Нечто не похожее ни на заявление, ни на жалобу, но он наверняка имел в виду что-то в этом роде.
— Пока шесть недель пройдут, мы уже и отмучаемся, господин доктор, — успокоила его медсестра.
А Рихард в ответ, почти что благосклонно:
— Это я порекомендую всем членам парламента.
Да какая, скажите на милость, разница, где стоят в подсобке эти старые ульи?
Никакой. Нет никакой разницы. Да, я понимаю. С какой стороны ни посмотри, абсолютно все равно. Дело только в том, чтобы сохранить все так, как было, когда еще была семья. Построить бы себе подобие маленького алтаря для моления о своей бренной ноше, а в доме хозяйничать по собственному усмотрению и себя немного ограничивать, но из-за себя самой, а не из-за Ингрид или Рихарда. Ингрид (она в первую очередь) наверняка посмеялась бы над колебаниями и угрызениями матери.
Для успокоения совести Альма все-таки хотела бы переставить ульи обратно и сделала бы это, если бы чувствовала, что сможет вынести физическое напряжение, связанное с обратной перестановкой. Но она этого не чувствует. Посему она откладывает все на потом. Нацепив стоптанные садовые башмаки, она выходит в сад, чтобы не спеша вычистить домик с ульями, источник ее душевного тепла и равновесия. Полстолетия назад, когда осенью, после аншлюса, Рихард купил этот пчелиный домик у соседа, поспешившего покинуть страну, и распорядился перетащить его с помощью лебедки через стену, Альма никогда бы не подумала, что то, что она испытала тогда, она будет испытывать всегда при работе с пчелами, не важно, во время войны, или после смерти детей, или сейчас, когда Рихард тоже постепенно уходит от нее.
Рихард лежит в двухместной палате, в дверь которой Альма сначала тихо стучит, прежде чем повернуть ручку и войти. Маленькая комната выглядит просторнее, чем накануне, потому что второй кровати нет. Рихард лежит, вытянувшись, на своей койке, как мышь в мышеловке. Одеяло плотно облегает его тело, руки лежат поверх него. В правом запястье, между узловатых жил, торчит канюля, по которой в тело Рихарда поступает кровь. Его голова покоится ровно посередине подушки, словно выставленная напоказ. В ноздри вставлены две резиновые трубки, челюсти плотно сомкнуты, а тонкие губы будто спаяны. Глаза же, наоборот, широко раскрыты. Не реагируя на приветствие Альмы, он озадаченно смотрит в потолок, словно видит там вещи, Альме недоступные. О чем он думает в этот момент, в каком мире находится? Альме очень хотелось бы знать.
— Это я, пунктуальна, как англичанка.
Но Рихард, кажется, снова не узнает ее, даже по голосу.
— Это я, Альма. Не хочешь взглянуть на меня?
Она снимает куртку, вешает на дверной крючок. Принесенные фрукты она кладет на столик у окна и подвигает стул к кровати Рихарда. Прежде чем сесть, она склоняется над лицом мужа и целует его в желтоватый бледный лоб, в то место, куда не достали удары Синделки. Кожа у Рихарда горячая. В белках глаз видны лопнувшие сосуды. С сухих, как солома, ладоней сходит корка, под которой можно разглядеть зеленоватые вены.
