Не спит лишь Фрида, няня (она же служанка по дому и девочка на побегушках). Она сидит на кухне у стола с алюминиевым покрытием и пишет письмо. И пока она выводит свои закорючки, она бормочет себе под нос каждое слово, слог за слогом. Рихард на лестничной площадке, со шляпой в руке, вывернув шею, пытается разобрать отдельные слова из этого бормотания, доносящегося до него. Он напряженно вслушивается и понимает, что, оказывается, можно иметь противоречащие друг другу помыслы: не обманывать Альму, пройти на кухню и попросить няню дописать письмо потом. Он вспоминает, как перед его отъездом во второй половине дня Фрида расстелила в саду одеяло и разлеглась на солнце, чтобы на природе наверстать те часы сна, которые она недобрала ночью. Она мазала лицо кремом, и пока она этим занималась, Рихард смотрел на нее, ее короткие темно-синие штанишки, пеструю майку с поперечными полосками, белый, завязанный с двух сторон узелками платок на голове. Спереди из-под платка выбивалась часть рыжих волос, предмет гордости этой особы, справа узелок платка раскачивался около упругой груди Фриды. Сейчас, когда он думает об этом, ее соски кажутся ему похожими на два сморщенных торчащих глаза, которые гневно преследовали его днем на окольных дорогах в Ибс и по пути в Ратцерсдорф.
Что происходит? Да то же, что в последние месяцы происходило слишком часто: заместитель директора управления городских электросетей дискредитирует себя связью с этой девахой. Доктор Рихард Штерк, под сорок, в силу занимаемой должности и заслуг вполне уже зрелый человек, знающий о своей слабости, не в состоянии положить этому конец. Он не может отделаться от нее, хотя уже самое время. Как только он принимает решение, что это будет точно уж в последний раз или только что было, его сразу охватывает тоска по тому мгновению, когда он вновь набросится с поцелуями на эту по-детски пухлую толстушку из винодельческой деревни. Ему и хочется, и колется, как сейчас. Уже с теплым, грубым платьем Фриды в одной руке, он, внюхиваясь в ее подмышки, поглаживает другой рукой жирок там, где в него врезается бюстгальтер (красный лифчик, спереди немного светлее, чем сзади), а когда он расстегивает его и белые груди Фриды вываливаются наружу, сама она начинает монотонно призывать на помощь всех своих двенадцать сестер и братьев, причем поименно, и тогда он решительно отрекается от нее, что такая же святая правда, как и то, что вот он стоит сейчас здесь, чтобы незамедлительно и так же решительно овладеть ею. Он поворачивает ее, она с готовностью наклоняется вперед, и летняя ночь, и стрекотание кузнечиков, и запахи кухни, и стук мухи по стеклу, и… и… и блестящие в своей непристойной влажности бока Фриды, ее прогнутая спина под лампой на потолке и гаснущий блеск тела, когда Рихард наклоняется вперед, чтобы потискать большие груди Фриды, а потом руками в сторону и немного вверх ее ягодицы. Фрида кусает себя в правое запястье, потому что у нее вырывается стон, когда он с силой и стремительно проникает в это блаженно теплое, запрятанное под жесткими волосами лоно, обуреваемый переполняющей его похотливой страстью и терзаемый не менее сильным раскаянием. Его тревожит предчувствие, что похоть быстро пройдет, а раскаяние останется. Раскаяние остается и не покидает его и тогда, когда он, задерживая дыхание, укладывается в постель рядом с Альмой. Оно не проходит даже с пеной для бритья, которую он соскребает утром с лица, сверлит у него в животе, пока он звонит по телефону и сообщает, что не придет сегодня на работу, потому что результаты командировки может с таким же успехом подытожить и дома. Это даже соответствует действительности, хотя нормальным образом не дает ему права не являться на работу. Более того, эти выходные он решает провести с детьми и Альмой, а заодно найти способ, как незаметно прекратить все то, что и начинаться не должно было. Он не собирается проводить остаток своей жизни столь беспорядочно и нечистоплотно, такое даже в страшном сне не может привидеться. Часто он испытывает к самому себе отвращение, но не только к себе, а и к Фриде тоже, из-за нее у него столько неудобств, что даже в собственном доме он не может свободно перемещаться из комнаты в комнату. Я не должен вести двойную жизнь, внушает он сам себе за обедом. Для верности он повторяет это несколько раз, скандируя с каждой ложкой вегетарианского супа-лапши:
