Не открывая глаз, Рихард поворачивается на бок, складывается, подтягивая колени и прижимая локти к туловищу, чтобы подремать в такой позе еще немного. У него приятное туманное состояние, он вдыхает запах крашеного льна шезлонга, слегка затхлый, а на подушке под головой сладких слюней своей двухлетней дочки. Трава кругом источает мягкую теплоту — и лета, и Бога, и всего мира вокруг. За спиной он слышит семенящие шаги, то приближающиеся, то удаляющиеся, и звонкий смеющийся голосок Ингрид. Он понимает, что этот смех и разбудил его. Плещется вода, и Альма кричит:
— Вот сейчас я тебя поймаю!
И опять этот звонкий радостный смех, к которому примешивается топанье сандалий Альмы, очень громкое, словно Альма только делает вид, что бежит. Выставленное наружу ухо Рихарда ловит этот звук на плитках садовой дорожки. Он вслушивается во все эти шумы и шорохи, притягивает их к себе, прежде чем они растворятся в глубине его сознания: трение и поскрипывание качелей на резиновых муфтах, которые Рихард вырезал из старых покрышек, чтобы не повредился сук, на котором висят качели, потом опять семенящие шаги Ингрид, ее протяжный, тоненький и пронзительный голосок, от которого, как бы абсурдно это ни звучало, Рихард чувствует себя в полной защищенности. Уже давно он так не лежал, все кажется ему таким мирным, свободным от забот. Его охватывает чувство удовлетворения, и на какое-то мгновение возникает ощущение уверенности, что он не просто частица этого круговорота звуков, а его эпицентр, фокус силового поля семьи, ее базис во плоти, вслушивающийся в то, что происходит в надстройке. Доктор Рихард Штерк: каждое семейное действо есть атрибут его могущественной персоны. Так он представлял себе, пока не женился, — и, конечно, он знает (в чем не желает открыто признаваться), что именно здесь берут свое начало его безумные мечты.
Вздыхая, он переворачивается на спину и потягивается, слегка приоткрывая при этом глаза, лишь узкая щелочка. Его взгляд медленно скользит по газону меж деревьев к веранде. Около еще не очень высокой яблони, посаженной его отцом, он видит свою дочь, бегающую вокруг ствола. Кто-то привязал ей на голову огромный лист ревеня. Она делает неуверенные шажки, покачивается, словно груженный до краев баркас, на своих маленьких босых ножках и с толстым слоем пеленок на попке. А позади с лейкой в руках бежит Альма. Она каждый раз осторожно брызгает Ингрид из носика лейки на плечи и на спинку воду и еще, еще немного, пока Ингрид не направляется к площадке перед воротами. У обеих сияющие лица. Рихард смотрит им вслед, но вот они исчезают за воротами, и тогда Рихарду с его шезлонга их уже не видно. Теплый воздух доносит до него радостные визги Ингрид.
— А правда ли, — интересуется качающийся на качелях Отто, — что можно сделать сальто, если раскачаться посильнее?
— Кто это тебя надоумил? — спрашивает Рихард.
— Фрида.
— Глупости. Ты разобьешь себе голову об ветки.
— А если ветки спилить?
— Тогда осенью у нас не будет яблочного сока.
— А правда, что теперь, когда мы тоже немцы, нам некого больше бояться?
— А это тебе кто сказал? Уж точно не Фрида. Она каждого солдата боится.
— Фредль, сын фрау Пувайн, так говорит.
— Ну, в каком-то смысле он даже прав, потому что до этого мы боялись только немцев, а теперь это отпало, потому что мы сами стали немцами.
— А мне нравится, что мы стали немцами. И больше всего мне понравилось, когда с самолетов стали сбрасывать свастики из алюминиевой фольги.
Утром 12 марта при низко стоящем солнце это было похоже на огромный косяк сверкающих рыб.
Широко расставив ноги, Отто откидывается назад, раскачивается, взлетает до верхней точки и разбрасывает руки в стороны, имитируя самолет. Когда сиденье мчится вниз, цепь качелей дребезжит. Перевернувшись на сто восемьдесят градусов, Отто плюхается с глухим ударом на все четыре конечности на землю — летним солнечным днем это обычное явление в саду, нечто, на что бы Рихард вовсе не обратил внимания, если бы чаще бывал днем дома.
Он кричит вслед убегающему Отто:
— А
Отто замедляет бег и оборачивается.
— Сидит на веранде и пишет письмо.
— Пожалуйста, попроси ее принести мне пиво из подвала.
Как только он это произнес, он увидел, что Фрида встала на веранде из-за стола и бросила на него короткий взгляд. Чтобы дом хорошо проветрился, дверь и большинство окон распахнуты настежь.
— Отто, не надо, все в порядке! — кричит он.
