На первый взгляд вид у обоих молодецкий, но при повторном они не производят впечатления парней, одержимых чертовской решимостью. Филипп предлагает им сигареты. Но, не удостоив это его предложение вниманием или, вернее, не поддаваясь на новую попытку отсрочить поход на чердак, работяги вскидывают на плечи лопаты и топают наверх по лестнице.
Филипп остается в передней. Он разглядывает остальные покупки. Особенно ему нравятся его новые сапоги с красной каймой поверху, с зеленой подкладкой, подошвы тоже зеленые, в тон его любимой рубашки. Он всовывает ноги в сапоги, сидят они так себе. Могли бы быть и на размер побольше. Респиратор и защитные очки он надевает как полагается, тяжелые рабочие рукавицы натягивает еще в передней. Экипировавшись таким образом и напевая
Он спрашивает себя, узнали бы его близкие его самого, Филиппа Эрлаха, тридцати шести лет, холостого.
В респираторе и защитных очках он не похож ни на дядю, ни на сына, ни на брата. Скорее на странное явление — человека, который, защитившись от бактерий и прочей нечисти, спустя десятилетия отваживается выйти на зараженную вымершую местность, чтобы взять пробы культурного слоя. Ради документирования погибшей культуры.
Разве не минула целая вечность, убеждает он себя, и на какое-то мгновение верит, что в таком наряде ни перед кем ни в чем не должен отчитываться. Он даже находит в себе мужество открыть бабушкин комод, забитый старыми бумагами и всяким хламом. Он вытягивает ящики комода с некоторым равнодушием, ощущая себя почти в нейтральном, ничейном помещении, где находится случайно, как бы мимоходом, и все-таки осознавая, что практически приступает к началу задуманного — сдвинулся с места (как выразилась бы Йоханна). Сам он никогда бы так не выразился. Однако путь на чердак он все-таки продолжает с некоторым чувством тревоги.
Как только он открывает на чердак дверь, пульс его учащается вдвое. Сквозь хлопанье крыльев и писк птенцов, акустически сливающиеся в сплошной единый звук, Штайнвальд кричит ему, чтобы он исчез. В голосе Штайнвальда, искаженном респиратором, звучит неприкрытый ужас. Филипп видит, что Атаманов стоит у окна, Штайнвальд посреди помещения, вокруг обоих летают голуби, из крыльев которых сыплется белая пыль. Оба то погружаются в спиральные водовороты этой пыли, то вновь выныривают из них. Оба уже обгаженные, будто их вываляли в свежем помете. Весь чердак покрыт известковым белым слоем. Но это не белизна заколдованного снежного ландшафта, а зловещая пудра зомби. Непрерывно кружащие перед Штайнвальдом и Атамановым птицы производят впечатление жесткого киномонтажа. Оба кажутся беспомощными роботами, лупоглазыми и бессловесными. Световые рефлексы дрожат на штыке лопаты Атаманова. Филипп еще думает, что эти люди, несмотря на весь ужас, в который они угодили, кажутся все же менее растерянными, чем он, глядя на них. Потом Штайнвальд, размахивая лопатой, добирается до двери и дает ей такого пинка, что Филипп едва успевает отпрянуть. Дверь захлопывается у него перед носом.
Он с облегчением выдыхает, потом делает глубокий вдох и, прислушиваясь к шумам, которые печально и глухо пробиваются сквозь дверь, обещает себе, что при первой возможности даст им понять, что обиделся.
— Ну, ты, щенок, чего тебе тут надо! — во все горло орет за дверью Штайнвальд.
Филипп морщится. Потом спускается ступенька за ступенькой, выколачивая из себя пыль, которая, как он и боялся, въелась ему в рубашку и брюки. Он выходит наружу и идет по гравию площадки в сад, на свежий воздух. Бродячая кошка издает при его появлении истошный вопль и опрометью кидается в кусты у стены. Он садится на бывший постамент ангела-хранителя — так, чтобы ему беспрепятственно видеть чердачное окно.
