Как Ильза обожгла себе пальцы, пытаясь вынуть из кухонного шкафа горячий осколок бомбы.
Пара несправедливых затрещин.
Общий вечер, который они в прошлом году провели вместе с другими венскими группами. И тот священный момент: флаг внести! После чего унтер-офицер вонзил от усердия острие древка в деревянную балку потолка так, что флаг потом только с большим трудом вытащили оттуда.
(Это было так забавно, что Петер засмеялся. Он был не единственный, кто смеялся, но он смеялся явно громче всех, и унтер-офицер узнал его по голосу. На следующий день Петера муштровали три часа. Строевая подготовка, смир-рно, кругом, марш, марш, нале-во, напра-во, в ружье, смир-рно, внимание, на караул, смотреть прямо, живо, марш, левой, два, три, четыре, левой, два, три, четыре, потом в гору и снова с горы, у Петера уже и дух вон, а тут еще раз, и снова живо, потому что унтер-офицер готов поклясться, что обнаружил большевистского шпиона, голову на отсечение, по стойке-е-е смир-рно!!! если там наверху не… Петер, задыхаясь: разрешите доложить, большевистского шпиона не обнаружено! Унтер-офицер самодовольно: провалиться мне на месте, если нет, марш, марш… И каждый раз с песней…
Шоколадный пудинг с «канареечным молоком»[39] на его четырнадцатый день рождения, весной прошлого года.
И нетопленые спальни минувшей зимой, когда отсыревали стены. Рождественская елка в гостиной. Там тоже не топлено, и несколько печенюшек на ветках на второй день праздника раскисли от сырости. Они буквально капали с дерева.
И отказ больной матери от того, чтобы при каждой воздушной тревоге ее спускали в подвал.
(У нее по всему телу кровоподтеки, синие, почти черные пятна, хотя мать поднимали всегда с большой осторожностью. Она аргументировала тем, что, таская ее в подвал, спасти не спасешь, а погубить погубишь. И между невозможностью спасения и муками она выбирала страх. Когда все свистело и громыхало, она оставалась лежать в квартире и что есть силы кричала. Наконец-то можно было не сдерживаться ради детей, она кричала, выражая свой некончаемый страх из-за угрозы уничтожения: сирена, внушавшая ужас малолетним гонцам, бегущим по улице. После этого она казалась отдохнувшей, если изнеможение можно назвать отдыхом. После воздушных налетов мать, как правило, быстро засыпала.)
Еще одна картинка: как мать на прощанье своим гребнем аккуратно разделяет ему волосы на пробор (он этого не любил) и как он при этом узнает в ее улыбке прежние черты (это он очень любил; кто же не любит, когда мать остается прежней?).
И еще одно, уже напоследок: как тот малец из гитлерюгенда, что прибился к ним в первый день боев, пытался шагнуть к нему, удерживая руками кишки. С этим одноглазым взглядом, который будто говорил: это могло произойти и с тобой.
И потом снова все сначала: восемнадцать, или двадцать четыре, или тридцать шесть картинок, которые по кругу рассказывают одну историю, иногда не в том порядке (так что не вполне ясно, действительно ли мавр хотел отдать свою голову), но картинки те же самые, что скопились у Петера за его пятнадцатилетнюю жизнь, как будто она уже сделала полный круг.
Картинка, которая нравится ему больше всего, изображает нечто безобидное: он и его двумя годами старшая сестра Хеди на Кирпичном пруду, где они летом строят глиняную горку. Как он, с разбега, в высоком прыжке, со следами глины на спине от предыдущих разов, прыгает в глиняный желоб, куда Хеди только что вылила ведро воды.
И картинка, которая нравится ему меньше всего, нечто тоже совершенно безобидное, по крайней мере, в ней нет ничего коварного, подлого и жестокого: как в семье его постепенно оттесняют от больной матери то в один угол, то в другой, пока наконец не отодвигают на самый край, потому что он только делает свою работу, но никому не помогает, даже если хочет быть полезным.
