Ингрид прослеживает взгляд Петера. Дети заставляют ее вспомнить про живот. Спустя мгновение ей в голову приходит веселая мысль, что все это она делает для того, чтобы у ее детей было прекрасное прошлое. Идея ей нравится, она обдумывает, не рассказать ли об этом Петеру. Но он еще, чего доброго, примется фантазировать. Она берет кофту и покропленный дождевыми каплями учебник по анатомии и входит внутрь. Петер закрывает за ней вторую половинку ворот. Теперь лучи проникают только через стеклянные блоки на крыше, падая конусами, которые распространяют спокойный, приглушенный свет. Ингрид и Петер сообща освобождают фургончик. Петер выметает веником деревянные ребра днища, а Ингрид накачивает ножным насосом два надувных матраца. Она мечтает о настоящем супружеском ложе, валяться на надувных матрацах со временем уже поднадоело. Петер притягивает ее к себе, как это было в пансионате по дороге между Земмерингом и Винер-Нойштадтом, та ночь остается для нее незабываемой. Как Петер лежал на ней, а она целиком зарылась в него; это делало ее такой счастливой, что она готова была примириться с любыми последствиями. Одно только свежее и накрахмаленное постельное белье чего стоило, тогда как здесь у них всего лишь два вермахтовских одеяла, вонючий спальный мешок и медвежья шкура, которую Ингрид похитила с чердака (еще хорошо, что шкуры до сих пор никто не хватился, она боится, что из отсутствия этой шкуры родители могут сделать выводы, причем правильные). Она засовывает надувные матрацы в машину, застилает их одним из двух военных одеял. Потом начинает раздеваться, без напряжения и спешки. Петер, понемногу снова собравшийся с духом, тоже раздевается. Он садится в открытый сзади фургончик, развязывает шнурки, глядя при этом на Ингрид, которая расстегнула свой лифчик и повесила его на открытую дверцу «морриса». Ингрид любит, когда Петер смотрит, как она раздевается. Она наслаждается его вниманием. Одно дело — раздеваться в тесноте, в ванных комнатах, кабинках для переодевания, спальнях, у врача, и совсем другое — раздеваться в просторных помещениях, здесь, на складе, который, как ей кажется, растягивается еще больше, когда она, голая, пересекает его, направляясь к перекладине, предназначавшейся до войны для подвешивания велосипедов. Она вешает на перекладину свою одежду и возвращается к Петеру, который так и сидит на краю фургончика, теперь тоже голый. От работы с бумагой ладони у него сухие, он кладет их на ее бедра, трогает ее ягодицы, сжимает их, ощупывает, гладит ее спину — там, где почки. Его ладони ложатся на ее груди, кружат по ним, лаская их. Через некоторое время он запрокидывается назад, раскрывает объятия, и Ингрид взбирается на него, в пресный запах резиновых надувных матрацев, в пропыленность солдатских одеял. Она целует соски Петера, слизывает соль из углубления его шрама на плече, на задней стороне, где шрам более рваный, чем спереди, на месте вхождения пули. Левую пятерню она запускает в нечесаную гриву Петера и игриво целует его, чмок в лоб, чмок в щеку, в другую. На ее вкус, так она бы еще немного поласкалась и пообнималась. Но Петер отстраняется от нее и дает ей понять, что она должна лечь на спину. Опять же нельзя сказать, что он сейчас — воплощенная нежность. Но поскольку Петер в этот день и без того принял уже достаточно критики, Ингрид подчиняется его указаниям и впускает его в себя. Не так бурно, хочется ей сказать, ты с твоей избыточной сексуальностью, ясно, что его надо хоть немного притормаживать, не так глубоко, ведь нам некуда торопиться. Но они несколько дней были в разлуке, и он не может сдержаться. Эта дурацкая поездка по карсту в южных предгорьях Альп, ради чего, спрашивается, пять напрасно потерянных дней, скорей бы уже Петер избавился от груза этого бизнеса, от этого смерча из маленьких и больших неприятностей, от которых ему все труднее уворачиваться. Этот бизнес приносит ему достаточно бед, она была бы счастлива, если бы Петер продал лицензию или хотя бы отправлял в разъезды кого-то другого, иначе и в будущем останутся заботы и тревоги и работа до поздней ночи. А какое будет счастье, если Петер снова пойдет учиться, они могли бы учиться вместе, вместе ходить в библиотеку, в студенческую столовую, вполне ведь возможно и без тех нищенских грошей, которые он зарабатывает своими играми, думает она. А «моррис» тем временем качается, Ингрид слышит амортизаторы, эта телега вся ходит ходуном и скрипит, как старая детская коляска. Только бы опять не вылетела пробка из надувного матраца. Ингрид крепко прижимает Петера к себе, он, хрипя, зарывается лицом в ямку у нее на шее. Он запускает руки под ее ягодицы и растягивает их в стороны, все учащая свои толчки, тебе нравится? ну да, да, он раздирает ее и гладит пальцем ее анус. Она раздвигает ноги как можно шире, вытягивает вверх ступни, следя за тем, чтобы не занозиться о деревянные ребра боковой обшивки под железными траверзами. Да, это любовь, высшая Божья милость и воля. Она исторгает несколько сдавленных стонов, а когда вспоминает, что она не в родительском саду, а на складе, стоны переходят в крики, которые, однако, быстро стихают, поскольку Петер уже кончает.
