А теперь опять поглубже вдохнуть, выдохнуть, хорошо, она довольна, все прозвучало как по-писаному, с чувством реальности у нее все в порядке, в конце концов, ведь кто-то должен сохранять трезвую голову, и зачем стесняться в выражениях, она не собирается скрывать свои мысли. А Петер? Похоже, ее проповедь подействовала. Он даже не пытался ее перебить, только поглядывал на нее время от времени с видом мученика задумчиво или растерянно (?), но явно безропотно (как лошадь в грозу), готовый проглотить и это: он продолжает орудовать молча, с каменным лицом, взгляд тупо устремлен на работу. Ингрид видит, как он нечаянно обламывает голову у игровой фигурки.
— Мне тебя действительно жалко, но я все еще не готова. Представь себе, папа знает о нашей помолвке.
И к тому же я беременна, если на то пошло. Она чуть не сказала ему, но все-таки сдержалась, потому что Петер вдруг откладывает работу. Он вскидывает испуганный взгляд на Ингрид, и странно, у нее возникает ощущение счастья, что объясняется только неодолимой силой их любви.
И май ломится в этот радостный для нее момент в открытую дверь и пробивается сквозь стеклянные блоки на крыше. Собственно, тепло и мирно, как в пустыне.
Ингрид говорит:
— Для меня загадка как, но почта сработала быстро.
Виски Петера блестят от пота, он прижимает ко лбу полупустой стакан холодного пива, прокатывает его дважды туда и обратно.
— Как он это воспринял?
Излишний вопрос, поскольку он точно знает, что ничего хорошего ее ответ ему не сулит.
— Ну, не то чтобы бушевал, по крайней мере, поначалу. Просто он не согласен, что его поставили перед свершившимся фактом, он не признает помолвку. Дал мне моментально почувствовать, что его переговоры сейчас куда важнее. Но я тоже сказала ему, что свой выбор сделала.
— И ему придется с этим смириться.
— Ты в это веришь? Под конец он, как обычно, всех достал, заявив, что он хозяин в доме, что его принципы, бла-бла-бла… и что я еще несовершеннолетняя. Он сказал, что мы злоупотребили его доверием, и в этом он не совсем не прав. Что не позволит выставлять себя дураком. Но верхом всего было то, как он опять попытался принизить мои чувства. На сей раз он утверждал, что «Ромео и Джульетта» — это пьеса не о силе любви, а о проклятье полового созревания. Он прикрылся этим и пригрозил мне всем, чем только можно, в первую очередь тем, что я тебя больше не увижу.
— Чтобы из нелегальной семейной пары получилась нелегальная любовная пара.
— Милый, ты видишь, мне наплевать на все запреты, я здесь. Я даже сомневаюсь, удастся ли ему запретить мне поездки в Альпы со студенческим клубом. Тем не менее мы должны постараться не усугублять эти трения. Поверь мне, я его знаю, мы не должны без конца портить ему настроение. Пока я в его власти, он от меня не отстанет.
Пауза.
— А пока что тебе отказано от дома.
Петер, бледный в уголках рта, безвольно опускает руки, рубаха ему велика и болтается на нем. Он тупо (бессильно?) смотрит на Ингрид, все в нем мертво, он кажется ей в этот момент таким хрупким. Наверняка в последние дни он ничего не ел, чтобы сэкономить деньги, ну конечно же, он совсем отощал, одни ребра торчат, как же она сразу не заметила.
С горькой улыбкой он говорит:
— Ну-ну. Отказано от дома. Только потому, что я… Черт, да я и рыпаться не стану. Сдаюсь без боя.
— Ему только того и надо.
Потом в десятый раз — все, что Рихард имеет против Петера, полный обзор: что он ветрогон в глазах Рихарда, это самое первое, и что Петер эту славу целиком подкрепил тайной помолвкой (нельзя за это на папу обижаться, поскольку это прямая противоположность тому, о чем он нас просил). Что Петер на шесть лет старше Ингрид, что он никто и ничто и за душой у него ничего нет и что его ничему не научили, как полагается поступать в таких случаях. Далее: что отец Петера дважды привлекался к ответственности чрезвычайным судом за противоправные действия и что после нескольких месяцев принудительных работ на кирпичном заводе был на полтора года отправлен в психушку Святого Мартина под Триммингом, для исправления взглядов, что мало чего дало. Как утверждает Рихард. И откуда он только все знает? И что
— И меня, свою дочь, он считает дурочкой из глухого переулочка, но не исключает и простую глупость, подвигнувшую меня на этот безумный поступок.
— Ну, это уж. Ну тут…
Ингрид по-прежнему сидит на ящике из-под боеприпасов, спиной к столу. Петер ходит по мастерской взад и вперед, упрямо мотает головой и облекает ругательства, которым с удовольствием дал бы волю, в форму тихой критики, мол, от министра можно было ожидать большего.
— Все правительство — это один прискорбный случай, — говорит он. — Но я еще десять лет назад понял, куда заводит политика.
— Петер, если бы не война с Кореей, мы бы с тобой не переспали. Ну, не сразу…
— Что хорошо для нас, плохо для Кореи. Твой отец, кажется, видит все наоборот. — Петер кривит в гримасе рот: — А что, собственно, говорит твоя мать?
— Мама? Она придерживается нейтралитета. Главное, чтоб я ей обещала быть всегда послушной.
