В булочной она увидела Томку, одноклассницу.
– Слушай, пошли в кафе, – сказала Томка, – у меня трешка есть. Возьмем мороженое.
– Ага. И чего-нибудь еще, – сказала Света.
И они вошли в соседнее кафе. Там было людно: уже начинался обеденный час. За минуту до них в кафе заскочили два долговязых студента. Свои тубусы с чертежами они швырнули на свободный столик и, застолбив место, метнулись к очереди у стойки самообслуживания. Тома и Света, заняв столик, тоже встали в очередь. Студенты перед ними хватко набрасывали различные блюда себе на подносы.
– Чего-то мороженого не видно, – сказала Томка.
– А вон, крем-брюле, – откликнулась раздатчица, накладывая на стойку железные вазочки с жемчужно-коричневой массой.
Девушки разочарованно переглянулись. На всех углах торговали мороженым, а здесь, как назло, нормального мороженого не было, какое-то крем-брюле. Очередь продвинулась, студент впереди быстро перечислял кассирше:
– Все в квадрате: суп, салат, люля, брюля…
– Три сорок, – объявила кассирша.
– О-ля-ля! – присвистнул студент. – Ладно, обойдемся без брюли! – он обернулся к товарищу: – Витек, суй мороженое обратно.
– Бедные студенты, – нарочито громко заметила Тома и вздохнула: – Не тянут на повышенную. Свет, угостим их мороженым, что ли?
– Ишь, какие бойкие девчушки, – студент с удивлением глянул на Томку. – От горшка два вершка, а уже кадрятся.
Томка хихикнула, великосветски подняла брови и была, видимо, польщена этим «кадрятся», которое по полному праву приняла только на свой счет.
Пока студенты рассчитывались у кассы, Томка покручивала бедрами, глазела по сторонам, и весело болтала.
– Эх, житуха наступила! – говорила она. – Мои на курорт укатили, я одна теперь! – она передернула плечами, совсем как Джульетта Мазина в «Ночах Кабирии». Да и внешне Тома на нее походила: худенькая, беленькая, и очень живая. Медлительная Светка возвышалась над ней по-лошадиному, на целую голову.
– И у меня уехали, – промямлила она.
– И Гарик тоже? – спросила Томка и завертела головой во все стороны.
– Угу, – отозвалась Света.
Тома заходила иногда к ней уроки делать, но вместо уроков они всегда валяли дурака – все втроем, с Гариком вместе.
– Ха! – сказала Тома. – Теперь у тебя тишина, как в морге! Знаю я твоего братца, вечно он грохочет, как джинн, которого впихивают в бутылку из-под столичной, ха!
Она засмеялась. Свете тоже стало смешно. А Тома вдруг совсем затряслась от хохота и показала глазами куда-то в угол:
– Гляди, гляди, во!
За столиком в углу компания каких-то иностранцев сидела: до лоска черные, туго зачесанные волосы, белоснежные манжеты в запонках, скупой стол и шумное веселье вокруг одной бутылки. Белки глаз и зубы блистали в улыбках, особенно когда смуглые латиноамериканцы (так показалось Светке) поглядывали на девушек.
– Знаешь, Том, я лучше подожду тебя на улице, – сказала она.
Но Тома независимо передернула плечами:
– Ах, ах, застеснялась испанских мальчиков!
Потом они взяли мороженое и молочный коктейль, и сели за свой столик. Тома пригладила челочку, покосилась на испанцев. И сказала:
– Ха! Смотрят, будто впервые белую женщину увидели.
Она жеманно повела плечом, и куда-то в пространство состроила глазки.
– Коктейль кислый, фу! – отозвалась Света. И, придвинув вазочку с мороженым, принялась за него.
Тома деланно подняла брови, уставилась на нее.
– Во! – сказала она. И стала разглядывать подругу с таким интересом, будто это не Света ложечкой ест мороженое, а сидит факир и глотает шпагу.
– Чего ты? – смутилась Света.
Тома глядела на нее все так же. Света перестала есть и сказала:
– Слушай, не смотри так.
– А чего?
– Подавиться можно…
Потом они долго болтались по улицам, и, наконец, разошлись по домам.
А дома было до странности спокойно. Ни голоса маминого, непрерывно сверлящего, ни возни и стукотни Гарика – вечно он что-то паял, плющил, заколачивал, завинчивал. На этой почве у него часто бывали стычки с родителями… А сейчас так тихо! Словно ватой заволокла уши тишина. И это настолько хорошо показалось Свете, что она обрадовалась: сейчас можно делать все, что угодно. Ну вот хоть ложись на пол и ногами дрыгай, никто и слова не скажет! Это же классно, это свобода! Освобождение!.. А от чего освобождение-то?
«От родительского ига, – подумала Света. – Да! Ведь мы с Гариком с самого раннего детства находимся под игом».
