Эта уловка была скоро разгадана проницательный Абрагом. Он стал появляться в каждой усадьбе и дочиста выгребал схороненный хлеб, укоризненно выговаривая провинившемуся сатавку:
- Экая жила-то у тебя скаредная! Хочешь свой хлеб получить, да еще царского украсть! Пусть воины голодают, лишь бы тебе было хорошо! А раз воин голодный - он и воевать будет плохо. Побьют, нас хозяйские псы, снова сделают рабами и весь твой хлеб, заработанный и украденный, выгребут!
Крестьянин вздыхал, чесал затылок и соглашался, проклиная в душе пронырливого царского приказчика.
Абраг всюду поставил своих людей. Он следив за осенними работами, определяя издольщину с собственных полей крестьян, неуклонно требовал работы на царских угодьях, частью даром, частью за небольшую плату верном. Разговоров, недовольств и даже недоразумений было много. Каждому казалось, что его ограбили, обделили, опять закабалили в царскую лямку.
Но нельзя было не заметить и другого. Теперь сатавки выражали свои мнения во весь голос, ходили подняв головы. Никто не мог схватить человека, подвергнуть его насилию, оскорбить его. Да и несмотря на обилие разговоров, даже слез и жалоб, в закромах любого сатавка оказалось зерна больше, чем когда-либо до этого. Хотя и не так много, как это хотелось некоторым.
- Видно, правду сказал Абраг, больше надо было пахать и сеять, теперь и получили бы больше!
По дорогам скрипели бесконечные вереницы возов с пшеницей, направляемой в город.
Молодая держава, освободившись от власти хозяев, сводила концы с концами, и довольно неплохо.
4
Савмак спрыгнул с седла и, протянув сильные руки, помог Гликерии спешиться. После скачки по осенней степи оба чувствовали себя освеженными.
- Как хорошо! - смеясь, сказала она.- Мне кажется, что я опять такая же, как в дни соревнований в Фанагории! Мне так радостно и легко на душе! Здесь, на Железном холме, лучше, чем в городе!
- А все-таки придется возвратиться в Пантикапей. Мы, Гликерия, не те царь и царица, которые могут спокойно веселиться и пировать.
- Я знаю...- вздохнула она.
На крыльцо вышел Бунак, крикнул конюхам, чтобы приняли царских коней, а сам сбежал по лестнице. Шут выглядел помолодевшим и щеголеватым в красном кафтане и мягких сапогах.
- Что нового? - нетерпеливо спросил Савмак, заметив усмешку на лице его.
- Абраг и Пастух здесь. Сидят около очага и спорят. Пастух упрекает Абрага, что тот крестьян обидел, а Абраг корит его за темноту.
- Некстати спор их,- отозвался царь, отряхивая пыль с замшевых шаровар.- Из города никого не было?
- Должен Лайонак приехать... А вот, кажется, и он!
Во двор въехало несколько всадников. Издали по темной бороде легко было узнать Лайонака. Ловко спешившись, царский друг подбежал к крыльцу и приветствовал Савмака и Гликерию. Он был одет в шлем и кольчугу, при мече в с колчаном у пояса.
- Ну? - встретил его царь вопросом.
- Все благополучно, но есть новости. До десятка кораблей фанагорийских прошли по проливу. А гонец с запада сообщил, что флот Диофанта сосредоточен в херсонесской гавани и должен скоро выйти в нашу сторону.
- А Неаполь молчит?
- Молчит. Царь Фарзой будто бы сочетался браком с Табаной. Думаю, теперь Скифия никак не начнет войны. Не для того Тасий и агарские старейшины устроили этот брак, чтобы воевать, а наоборот!
- Ах! - не удержалась Гликерия. На вопросительный взгляд мужа постаралась улыбнуться. Эта новость явилась для нее первой снежинкой той холодной зимы, которая пугала ее впереди.
Савмак насупился, ему тоже было неприятно сообщение Лайонака. Все поднялись на крыльцо и вошли в трапезный зал, где громко раздавался гудящий бас Пастуха.
- А по-моему, так,- говорил он, обращаясь к Абрагу.- Вывезли пшеницу в город, взяли хлеб у пахаря - так дайте ему взамен обувь, плащи, соль, посуду, рыбу. Привезите и раздайте. Вот это будет истинно справедливо. А ты у сатавка издольщину взял, с царских нолей тоже все собрал, а теперь хочешь шапку или чувяки крестьянину за деньги продать или обменять на тот же хлеб? Да сколько же шкур у крестьянина на спине? Где он возьмет еще зерно или деньги?
Абраг слушал с удивительно спокойным выражением лица, сложив на коленях обезображенные в рабстве руки. Он всем видом своим олицетворял непоколебимую уверенность в правильности и незыблемости того дела, которое рабы с такой неслыханной дерзостью затеяли на Боспоре и с таким упорством продолжают. Гликерия любила смотреть на этого невысокого человека с седыми усами. Он умел своим ровным поведением и солидностью внушать людям уверенность в завтрашнем дне. Гликерия всегда с почтительной доверчивостью вслушивалась в его неторопливые речи, и все химеры будущих опасностей отдалялись, теряли свою гнетущую власть, впереди начинал брезжить слабый свет нарождающейся надежды. Но Савмак не дал ему возразить на речи Пастуха. Он бросил на скамью плеть и рукавицы и, пройдясь по палате, как бы в раздумье остановился против крестьянского воеводы.
