- Она подошла. Заповедная, - пробормотал он. - Не было слыхать с той поры. А казак спит и не знает.
И он вдруг потащил меня за собой, пошел быстро, потом побежал, и мы понеслись в темноту задами дворов, прыгая через кочки и ямы. На мое счастье председатель колхоза был грузен на ходу и скоро стал задыхаться.
- Куда бежим? Чего испугался? - спросил я. - Что там было?
Василий Павлович с разбегу остановился посреди проулка.
- Испугался. Да ты в уме, парень, - сказал он с достоинством и обидой. - В своем дому кого бояться?
И, отдышавшись, он с размаху перескочил через соседний плетень, чуть не выворотив кол, за который ухватился руками.
- Айда! - закричал он. - Лезь сюда, городской житель.
Не оставаться же мне было на темных и пустых задах незнакомого двора. Чертыхаясь, я полез через колючий, щетинистый плетень и зацепился. Послышался треск…
- Городская материя на твоих штанах?
- Городская, - сказал я хмуро, трогая косую дыру на правой штанине.
- Ты бы еще по шипам лазил в своих коверкотах, - сказал укоризненно Василий Павлович и побежал к мазанке, белевшей посередине двора.
Я огляделся. На белой стене отчетливо выступал силуэт перевернутой казачьей будары. Левая половина стены, как мне показалось, была покрыта решетчатым узором. Вскоре я заметил, что лунный свет падал на стену сквозь бредень, натянутый на колья, вбитые в крышу соседнего сеновала.
Василий Павлович тем временем стучал в дверь. На стук никто не отзывался.
- Федор, отопри, - уговаривал Василий Павлович. - Федор! Нет тебя, Федор, где ж твое мыриное счастье, - вдруг закричал он во весь голос. Где-то рядом в соседнем доме недовольно стукнула ставня, скрипнули ступени - стало быть, проснулись люди.
- Федор!
Что-то на мгновение закрыло молодой месяц, пронеслось над двором и, стукнувшись в стену рядом с Василием Павловичем, вдруг стало стоймя на землю, покачивая оборванным по краям голенищем. Странное и грозное появление старого, добротно подшитого валенка мы встретили по-разному. Я было снова полез на плетень, но Василий Павлович спокойно уселся на глиняную завалинку и громко, на весь двор, сказал:
- Мырь! Ну что ты кидаешься. Экий ты хозяин!
И я увидел, что с сеновдла во двор спускается человек. Холщовые его порты дергались в разные стороны, словно ничего, кроме ветра, не было в их, похожих на юбки, просторах.
Таинственный Мырь подошел к нам вплотную, странно расставляя ноги. Ветер расправил его спутанную русую бороду, и * она ручьем сбегала вниз по белой, шитой петухами рубашке.
А где-то наверху, где кончалась борода, зажглись удивленные детские глаза.
- Вася, - сказал он. - Вот не знал. Я думал, ребятишки будят. А мне песня снилась.
- Песня песней, - сказал Василий Павлович, - а валенками кидаться не след. Мы ведь по делу.
- А, - сказал он. - За мной пришли или ко мне?
- За тобой, - сказал Василий Павлович коротко.
- Пойду переобуюсь, - ответил он и ушел в сени, ни о чем больше не спрашивая.
- Это и есть Мырь? - спросил я. - Кто он?
Василий Павлович помедлил с ответом.
- Хороший человек. Заслуженный. Первый рыбак по реке.
- А, - сказал я.
Из сеней на двор вышел уже обутый Мырь.
- Посидим, что ли? - спросил он. - Ночь, как в городском саду, теплая.
- Некогда, Федя, - сказал Василий Павлович. - Река ждет. Вздыхает под яром красная рыба.
Федор Мырь выпрямился.
- Сам слыхал? - спросил он и протянул руку к баграм.
- Сам, - сказал Василий Павлович. - Вот и он слышал.
- Кто такой? - спросил Мырь, всматриваясь.
- Городской житель, - сказал Василий Павлович. - По делам, из города. Охотник.
- Слыхал, говоришь?
- Да, - сказал я, совсем уже ничего не понимая.
- Ну, пойдем, посмотрим.
Мы пошли вместе. Под яром было все так же темно и пусто. Опершись на багор, Федор глядел напряженно. Месяц быстро падал за высокий лес, оставляя на воде узкую золотую дорожку. Вот он опрокинулся в реку, на мелкие сверкающие осколки разбил ее темное зеркало и словно прилег на самом краю неба.
В колхозной конюшне заржал жеребец. На песчаной Бухарской косе звонко пропела труба.
- Чапура, - сказал Василий Павлович. - Птица - хоть в горнисты.
И все снова стихло. Только сторож мырева перемета позванивал серебряными пуговицами, но мне показалось, что и от этого звона досадливо отмахнулся Мырь.
В русле пересохшей старицы, влево от нас, завыли волки. Первым подал голос прибылой щенок, по-шакальи пролаяв свою раннюю песню. Подвизгивая и плача, откликнулись ему переярки. Густо и грозно, как раненый бык, провыл матерый, и на высокой рыдающей ноте закончила песню волчица.
Внизу под яром чуть слышно бурлила вода в омутах. Еле уловимый звук, больше похожий на дуновение ветра, пронесся над ней и стих.
- Она, - прошептал Мырь, - она, - и он показал рукой вперед на лунную дорожку.
На самой середине реки, точно оправленный в золото слоновый бивень, высился желтый мраморный треугольник - голова рыбы.
- Пришла, - сказал Василий Павлович. - Ну!
Мырь молчал.
- Зайти неводами в четыре крыла - не уйдет. Ляжет здесь в нашей ятови. Эка прорва.
Мырь молчал.
- Говори!
