— Она любила всевозможных животных, — говорю я, обретая уверенность. — Она заботилась о них. Но до ужаса боялась гроз. То есть буквально тут же взмокала от пота и впадала в панику. В ее доме на первом этаже есть чулан — прямо между ванной и гостиной. Она убегала туда в грозу. Там был свет и много одежды, которая глушила звук.
— Астрапофобия, — тихо произносит Кейден. — Она беспокоилась из-за морских штормов, не хотела, чтобы фобия мешала ей участвовать в морских экспедициях. Мы часто разговаривали об этом.
Я киваю. Мой мозг никак не мог такое выдумать. Это слишком характерно. Это
— А ее любимое стихотворение —
У Кейдена глаза лезут на лоб.
— Знаю, звучит пугающе, — продолжаю я. — Но ее спасает злейший враг, Гилберт Блайт. Кажется, мы с Зоуи когда-то вместе рассказывали это стихотворение, любимые строчки из него, как это делала Энн. Это стихотворение — трагическое и прекрасное. И оно было нашим.
На мгновение мы оба умолкаем. Все обрывки, наполнявшие тенями мой рассудок, приобрели четкие очертания. Эти воспоминания реальны. Кейден их подтвердил. Зоуи каким-то образом, который я сама не могу понять, была частью моей жизни.
Потом Кейден задает вопрос, который я ожидала услышать:
— Откуда ты все это знаешь, Анна?
Я молчу, потому что не знаю, что и ответить.
Факт: Зоуи написала мне в декабре, перед исчезновением. Факт: я знаю о ее жизни такие вещи, которые могут быть известны только подруге.
После этого все теряется в тумане.
— Это какой-то дурацкий розыгрыш? — спрашивает Кейден. — Это Пейсли тебя надоумила?
— Нет, — уверенно отвечаю я. — Честное слово, это не так.
— Потому что ты и сама знаешь, что очень на нее похожа, — говорит он. — Ты уверена, что ты просто не… не зациклилась на ней? Никто не стал бы винить тебя за любопытство. Но вот это все — случай с бассейном и все эти предполагаемые воспоминания о Зоуи — уже какая-то клиника. Прекращай это.
У меня перехватывает дыхание, потому что внутри меня что-то подсказывает, что он прав. Все это очень, очень безумно. Даже опасно. Но…
— Богом клянусь, я не выдумываю, — говорю я.
На секунду мне кажется, что Кейден вот-вот заорет на меня. Но когда он начинает говорить снова, его голос спокоен:
— Ты мне говорила, что много бывала на вечеринках. Допивалась до отключки. Часто такое бывало?
— Чаще, чем следовало.
— На Новый год тоже так было?
Я ничего не отвечаю. Я вижу, что в голове Кейдена что-то происходит. Идет какой-то расчет, пляшут какие-то переменные, обретает форму какая-то идея. Я поднимаюсь с травы.
— Мне пора идти.
Кейден тоже встает:
— Думаю, пора.
В его голосе звучит жесткая, даже жестокая нотка.
— Послушай, я не вру тебе, — говорю я, неожиданно переходя к обороне.
В конце концов, это он тут лгал всем о своих якобы идеальных отношениях с Зоуи, а сам пытался набраться мужества уйти от нее к Тиане.
— Эти воспоминания настоящие!
— Если тебе хоть что-то известно о том, где ее искать, — говорит Кейден, стиснув зубы. — Ты должна рассказать об этом, Анна. Ты должна пойти в полицию.
— Я ничего не знаю, — я отступаю на шаг, сердце снова бешено стучит. — Клянусь!
Кейден сурово смотрит на меня. Я пытаюсь выдержать его взгляд, но он словно пронзает меня насквозь.
— Думаю, тебе пока лучше держаться подальше от Уиндермера, — говорит он.
Мои глаза машинально обращаются к дому, к воронам, снова собравшимся на перилах балкона на третьем этаже. Открывается окно, и на мгновение небо перед Уиндермером закрывает облако черных перьев. Потом, когда птицы рассаживаются на стоящем неподалеку дереве, я вижу в окне худое лицо миссис Толбот. Мою голову снова наполняют ее слова, сказанные на дне рождения Тома, который был, кажется, уже миллион лет назад:
Я разворачиваюсь и убегаю.
Мои сны наполнены треском и шипением, от которых я не могу избавиться. Даже проснувшись, я слышу в голове гудение пчелиного роя, никак не желающего улетать. К счастью, у Пейсли на утро понедельника назначены игры с Рэйчел, поэтому на несколько часов я предоставлена самой себе. Я бесцельно плаваю в бассейне Беллами, пытаясь разгрузить голову, расслабиться. Мне нужно прийти в себя. Нужно отключиться от всего этого, что бы это ни было. Я подныриваю, подставляя все тело прохладным объятиям воды, и представляю себе, как пчелиный рой вырывается у меня из ушей, носа, рта и тонет, опускаясь на гладкую темно-синюю плитку дна.
Когда я всплываю, гудение становится только громче.
