Она медленно выдыхает, чувствуя, как скованность понемногу покидает ее тело. Вся ее сущность не может успокоиться рядом с Тимуром, что-то бередит ее, дергает из стороны в сторону, как игрушку под острыми зубами Виза и Ареша. Девушка решает перевести тему, неуверенная, впрочем, что это хорошая мысль:
– То, о чем говорил твой отец за обедом… У тебя со сводной сестрой сложные отношения?
Вопреки ее опасениям, юношу ее вопрос успокаивает, и он отвечает благожелательно, будто его позабавил ее интерес.
– Я сам узнал о ней не так давно. – Он ставит локоть на стол и подпирает ладонью подбородок, не отводя от нее поблескивающих в мягком свете ламп глаз. Они такие темные, что сейчас кажутся и вовсе черными провалами на белоснежном лице. Она никогда не видела такой светлой кожи, и каждый раз при взгляде на Тимура ее колет ощущение нереальности. Будто попала в черно-белое кино и главный герой сидит прямо перед ней. Или все же главной героиней была она сама? Тогда было бы интересно узнать, какая судьба ей прописана в сценарии. – До этого года мы и не виделись ни разу.
– Вот как… – Сабина подбирает слова для следующего вопроса, но Тимур мягко ее останавливает:
– Я устал.
Девушка закусывает губу, но кивает. Юноша прослеживает взглядом ее движение и сразу же отводит глаза. Сабина задерживает дыхание, пытаясь справиться с теснотой в груди:
– Мне приходить к тебе?
Подопечный вновь улыбается, но теперь его улыбка свободна от неспокойной тьмы надвигающейся бури.
– Зачем спрашиваешь?
– Сегодня день укола, помнишь? – Она следит за мельчайшим движением его ресниц, отбрасывающих косую тень на белую кожу. Ей любопытно, как он поведет себя. И что делать Сабине, если он открыто признает бесполезность инъекций? Ведь он не знает, что в одной из ампул будет нейролептик. Неужели все же придется говорить с Чиркеном раньше времени, не успев ни в чем разобраться? Или…
– Помню. – Юноша отвечает ровно, продолжая рассматривать что-то в стороне. – Я приготовил твою сумку, она в серванте.
Сабина чувствует настороженность при его словах, но послушно поднимается и идет к застекленному шкафу. Она ясно помнит, что в прошлый раз оставила чемоданчик с препаратами в своей комнате. Решив проверить содержимое, девушка молчит какое-то время, а затем, не поворачиваясь, тихо спрашивает:
– Что в ампулах?
– Физраствор. – По голосу слышно, что Тимур забавляется.
– И как давно ты поменял содержимое?
– Вообще-то первым это сделал отец. – Ответ подопечного почти не вызывает у нее удивления. – Чтобы ты не задавала лишних вопросов, так понимаю. Там была дурь, уж не знаю какая, но после нее я даже думать нормально не мог.
– Зачем это твоему отцу? – На самом деле этим вопросом она задавалась уже давно.
– Это всегда одно и то же – контроль. Чтобы я не мог покинуть поместье. Не может же он вечно держать меня в карцере.
Сабина не слышит шагов, но спустя несколько мгновений чувствует, как спину обволакивает жар сильного тела. Прикосновение теплого дыхания к ее уху отдается острым разрядом по всему телу, заставляя замереть, и чужой шепот вбивается в сознание подобно десятку жал:
– Ты знаешь, что меня не было здесь прошлой ночью. Расскажешь отцу об этом – и кто-то пострадает. Про укол доложишь ему, что все сделала. Не вздумай хитрить, я узнаю.
Девушка некоторое время молчит, пытаясь осознать услышанное. Угроза – вот что в его словах. Они оставили игры в стороне?
– Как ты понял, что я тебя видела? – Ее губы еле шевелятся, роняя бессмысленные слова. Она ощущает улыбку на его губах собственной кожей, загоревшейся тянущей жаждой.
– Твое пальто было ледяным, когда я убирал в шкаф куртку. Ты притворилась, что спишь, а у самой волосы пропахли ночью и лесом. И окно в моей комнате оказалось закрытым.
Сабина прикрывает отяжелевшие веки, почти наслаждаясь чувством, рябью расходящимся по каждой клеточке ее тела. Он все еще не может знать, что она проследила за ним.
– И что теперь? – Она не знает, о чем именно спрашивает. Мысли путаются как нити, небрежно сброшенные в одну коробку.
– Просто наблюдай, и ты увидишь.
Когда она поворачивается, в комнате нет ни Тимура, ни его коляски.
Ночью начинается первый снег – непривычно поздно для их мест.
В предрассветных сумерках снежная перина растворяется в протянувшемся синем мареве, куда бы ни падал взгляд. Все кругом обволакивает тишина, крупные снежинки медленно, будто в замедленной съемке, скользят в сухом воздухе, обжигающими уколами жалят кожу, растворяясь морозным воспоминанием.
Бывают такие дни, часто пасмурные и ненастные, когда сон и бодрствование мешаются меж собой, путая границы реальности зыбким облаком миражей. Человек открывает глаза поутру, что-то делает, говорит с кем-то, но в глазах его остается мутная пелена неоставленного, незаконченного сна. Он будто сам пропитывается серостью, и мысли текут нераздельно, одна за другой, как крутящаяся пластинка на патефоне, пока борозды на виниле не закончатся, оборвутся слова и звуки и все перейдет в бесконечный потрескивающий фон.
