— Святая Матерь божья, будь ходатаицей перед сыном твоим за рабу божью, непорочную деву Амзу, мученически смерть принявшую по наущению диавола-а! В день судный будь заступницей ей перед сыном твоим и вседержа-а-те-лем. Господь всемилостивы-ы-й, прими и упокой душу новопреставленной рабы твоей. Ам-и-и-нь!..
Гуда и Богумил отстали от обезумевшего от горя и жажды мщения старого камарита. Ахра и остальные воины, сопровождавшие Леона, тем более не могли поспеть за ним на своих вконец измученных лошадях. Пока они искали им замену, Дадын, а за ним Гуда и Богумил, ускакали далеко. Как ни торопился Ахра с людьми, но опоздал. Богумила и Гуду он встретил возвращающимися. Оба были пешими. К бокам их лошадей были привязаны длинные шесты, переплетенные скрученными лозами лещины и покрытые папоротником. На вьючных носилках лежал Дадын. Старик истекал кровью; он весь был изрезан мечами, истыкан копьями и стрелами. Дигуа не дал себя застать врасплох. Его родичи потерявшего осторожность Дадына сразили из засады, не дав грозному старику подняться с убитой лошади и взяться за меч. Не добили они его лишь потому, что этому помешали подоспевшие Гуда и Богумил. При виде их родичи Дигуа шмыгнули в лес, полагая, что за побратимами едут другие дадыновцы.
— Жив? — тревожно спросил Ахра.
— Исходит душа из тела, — ответил Богумил.
Мрачный тон его слов заставил сердца молодых абазгов тревожно сжаться. Недаром говорят в народе: беда одна не ходит.
КЕЛЕВСИС[47]ИМПЕРАТОРА
С приездом Леона из Константинополя Федор отошел в тень, а вместе с ним — Дигуа, род которого издавна был близок правителям; его постепенно оттеснил более умный и деятельный Дадын, начавший набирать силу еще при покойном Константине. Больше всех был недоволен этим Сияс. В Анакопии не было тайной то, что сын Дигуа близок к Федору. Все думали: раз при Константине был Дигуа, то при Федоре должен быть Сияс. Такая преемственность считалась в порядке вещей. Сияс, будучи старше и опытнее Федора, сумел сделаться для него необходимым человеком. Леон не видел в этом плохого. Занятый делами по укреплению Абазгии, он мало внимания уделял Федору. Лишь в редкие вечера они встречались у отцовского очага. Оба любили эти встречи. После женитьбы Федор быстро возмужал, стал интересоваться делами Абазгии. Леон не скрывал их. Желая видеть в младшем брате соправителя, он посвящал его в свои заботы. Как-то в разговоре с Федором у очага Леон сказал:
— По Апсилии и Абазгии две наши подставы для смены лошадей будут. Так мы с Мирианом .договорились. Завтра пошлю Дадына у реки Келасури первую подставу ставить. Вторая будет на полпути к нам, у реки Гумисты.
— У тебя всюду Дадын. Будто и нет больше людей, кому поручать дела можно, — оказал Федор.
Леон не удивился словам брата: знал от кого они исходят.
— Дадын помогает мне в делах, как отцу помогал. Верный человек.
— Что верный, не сомневаюсь, да только наш архиепископ, должно быть, уже донес святейшему патриарху в Константинополь о том, что камарит Дадын у тебя в почете. Поберегся бы.
— Что было, то прошло. Теперь Дадын не трогает ромейских купцов, — сказал Леон. Про себя же подумал: «Происки Дигуа».
О соперничестве Дигуа и Дадына Леон знал, но это его не заботило, а скорее забавляло, потому что оба стремились занять место поближе к правителю, а это для Абазгии он считал не опасно. Другое дело цандрипшские дадалы — Мидас и его сын Гобар. Они кичатся древностью своего рода, связанного с ромеями, один из которых — Филипп — был правителем Абазгии до свержения его первым правителем абазгов Опситом. В Анакопию оба избегают приезжать; Леон видел их лишь однажды, когда хоронили его отца Константина. Ныне цандрипшские дадалы окружили себя ромеями, с аланами заигрывают. А недавно Мидас в Константинополь ездил, в Палатии околачивался, с блюстителем священной опочивальни Зеноном встречался. В тайном донесении Деметрия сквозила тревога. Пора было что-то предпринять, но Леон все еще не решался разметать цандрипшское осиное гнездо — искал повода...
