— К вере христовой рвения у него не вижу. Но теперь легче обратить его к делам Святой церкви. Его советник камарит Дадын в аду за свои прегрешения расплачивается. Без покаяния умер язычник. — Камарит Дадын?.. А ведь я слышал о нем от наших купцов. «Крепко он щипал их, но то, кажется, давно было. Последнее время купцы на него не жаловались. Кто же догадался отправить его в ад?
— Господь бог покарал его за тяжкие грехи, — уклончиво ответил Епифан.
— Послушай, святой отец, — бесцеремонно сказал Лонгин. — Господь бог своими руками еще никого не наказывал... От меня-то ты можешь не скрывать, — несколько дружелюбнее добавил он.
— Дадына убили люди из соперничавшего с ним рода, — указал Епифан и трижды перекрестился. Он не стал рассказывать Лонгину подробности, и на то у него была причина. Тяжкий грех лежал на душе Епифана. Видно, дьявол помутил его разум; это он, нечестивый, подсказал ему дать совет Дигуа женить сына на дадыновой внучке. Разве мог он предполагать, что этот совет, продиктованный политическими соображениями, обернется так трагически для Амзы, Сияса и двух его сородичей? Язычника Дадына не жаль; злонамеренному его влиянию на Леона, слава Всевышнему, пришел конец, но за души других погибших ему теперь приходится по ночам вымаливать прощение. Заметив, как истово крестится Епифан, Лонгин с внутренней усмешкой подумал: «Святой отец, кажется, неплохо применяет старое римское правило: разделяй и властвуй».
— Что-то архонт Леон заставляет себя ждать, — недовольно проворчал он.
Архонтом Леона называли простые ромеи и купцы, когда хотели польстить ему, хотя знали, что император еще не утвердил за ним этого звания. Но ни один палатийский сановник или духовник не позволил бы себе назвать его так. Епифан удивился:
— Ты сказал — архонт?
— Да, представь, — желчно проговорил Лонгин. — Я затем и приехал, чтобы вручить этому мальчишке келевсис венценосного императора об утверждении его архонтом Абазгии. — Заметив вопросительный взгляд архиепископа, добавил: — Знаю, о чем хочешь спросить.
В сложившихся обстоятельствах, особенно после гибели Мидаса и его сына, у императора не было выбора, и потом на этом настаивал правитель Эгриси[48] Мириан, а с ним императору приходится считаться.
— А что, если?..
Лонгин покровительственно улыбнулся; ловкий политик сразу понял, что беспокоит архиепископа.
— Этого можно не опасаться. Картлийцы никогда не помирятся с агарянами, по крайней мере до тех пор, пока те находятся на их земле.
Лонгин откровенно зевнул. Хозяин хотел было предложить ему прилечь, но в это время появился служка.
— Прибыл человек от правителя Леона...
— Почему он сам ко мне не пришел? — перебил его Лонгин. — Уж не хочет ли он, чтобы я к нему первым явился? Достаточно того, что я из-за него море пересек.
— Правитель Леон с людьми ждет патрикия и ваше преосвященство у Большого храма, — бесстрастно докончил служка.
Лонгин взъярился, как потревоженный бегемот.
— Что?!. Этот мальчишка приказывает мне явиться к нему?..
Выпитое вино, казалось, готово было брызнуть изо всех пор лица и шеи патрикия. Только сейчас Епифан заметил, что гость изрядно захмелел. Он сделал поспешный знак служке удалиться.
— Да знает ли он, что я могу разорватьч этот келевсис! — разошелся патрикий.
— Ты этого не сделаешь, — твердо сказал Епифан, — а если осмелишься, то ничего не изменишь. Ты сам сказал: у кесаря не было выбора. Леон хочет, чтобы ты в присутствии народа зачитал келевсис венценосного. Не забывай: он не какой-нибудь самозванец, а первенец Константина; с точки зрения абазгов Леон имеет наследственное право на архонтство. Своим неразумным поступком ты только умножишь врагов империи, а этого тебе венценосец в заслугу не зачтет. Подумай.
— В твоих словах есть логика, святой отец... Но я ему это припомню.
На площади перед Большим храмом толпился народ. Анакопийцев привело сюда не одно только любопытство. Все уже знали, что из Константинополя от императора ромеев пришел келевсис. Абазги недоумевали, некоторые возмущались: как император может приказывать их правителю? Признавая себя вассалами ромейского императора, абазги, однако, не подчинялись его законам, а жили по своим, дедовским обычаям и ничуть не страдали от этого, напротив, чувствовали себя спокойней, чем сами ромеи в метрополии, раздираемой распрями между иконоборцами и почитателями икон. Келевсис императора насторожил абазгов. Но раз их правитель приказал им прийти на площадь, они пришли.
Ремесленники знают себе цену. Кузнецы, горшечники, кожевники, ткачи, золотых дел мастера держатся вместе, ближе друг к другу. Углежоги и рыбаки — те сами по себе, никого не признают: разбойный народ.
