— Не прошу — приказываю: готовь лучников по своему разумению... Ну-ка, покажи свое искусство. — И тут же распорядился: — Дайте ему лук и стрелу.
Гуда понял: не прежний подневольный императору юноша говорит с ним, а правитель. Он взял поданый лук и для пробы потянул на себя тетиву. С облегчением заметил: не столь тугой, как тот, из которого он раньше стрелял; на прежний лук у него еейчас не хватило бы силы. Вложив стрелу торцом и тетиву, поискал глазами цель. В сотне шагов от них на сухом суку ворона чистила клюв. Быстро, почти не целясь, Гуда пустил в нее стрелу. Ворона упала. Абазги с восхищением защелкали языками, но Леон упрекнул:
— В Константинополе ты выбирал цели потрудней.
— Мои руки еще слабы и давно не держали лук, апсха.
— Набирайся сил, упражняйся сам и других учи. Чтобы не хуже палатийских лучников были. Смотри, за это мой спрос с тебя, — строго предупредил Леон.
Когда он ушел с Дадыном, Богумил произнес:
— Князь... Такому послужить — душе отрада..
Богумил горячо взялся, выполнять наказ абазгского князя. Сотню самых рослых и сильных молодых абазгов поселили лагерем. Учил их Богумил по всем правилам воинской науки. Тяжела была эта наука: часами он заставлял молодых воинов рубить шесты, бегать и прыгать в полном ромейском воинском облачении, учил быстро строиться щитом к щиту неодолимой стеной и ощетиниваться копьями; показывал, как выбить меч из рук противника, как одному биться с двумя и тремя врагами разом. Но самым трудным и ненавистным для абазгов упражнением было держать в вытянутой руке меч. Чуть ли не до обморока довел он однажды людей, неподвижно стоявших в тесных латах и шлемах, под палящим солнцем. Изнемогавшие от тяжести мечей руки воинов одеревенели и клонились к земле. Прохаживаясь перед строем, Богумил подправлял их.
— Чтобы меч держать, сила нужна, а сила без пота не придет, — наставительно говорил он. — Чем солонее пот в ученье, тем слаще победа, уразумел?.. Ну, ну, выше руку, не палку держишь — меч.
Дадын стоял в стороне, неодобрительно смотрел на Богумила и утомившихся воинов. Пора бы дать им отдохнуть. Наконец не выдержал:
— Абазги исстари на коне, да с луком. К чему нам ромейские воинские порядки? — сказал он. — Агаряне бьют ромеев конницей.
— Против сомкнутого строя римских легионов никто не устоял... — Так-то римские, — возразил Дадын.
— Верно... Агаряне бьют ромеев за плохую выучку римской науке побеждать, — усмехнулся Богумил. — Силы да стойкости у ромеев нет той, что у римских воинов была. Если бы ромеи воевали так же ловко, как торгуют, были бы и они непобедимы.
Дадын засмеялся. Что правда, то правда: ромеи торговать куда как горазды. Богумил, выполняя наказ воеводы-князя, внимательно вглядывался во все стороны жизни Ромейской империи: немало запало в его голову из того, что он видел на чужбине.
Гуда тоже прилежно занимался с лучниками и сам подолгу упражнялся в стрельбе, возвращая руке былую твердость, а глазу меткость. Он ухитрялся держать в пальцах сразу несколько стрел и пускал их с такой быстротой, что они летели одна вслед за другой. Даже бывалые воины качали головами: «Вот это лучник!». Ни одна стрела не пролетит мимо цели, будь то лещинка толщиной с палец, или бычья шкура с белым квадратом, удаленная на полтысячи шагов. Гуда заказал себе невиданный лук —на локоть выше его роста и такой тутой, что ни один лучник не смог натянуть на него тетиву; стрелы же были — каждая с алабашу. Наконечники, выкованные специально, не плоские и длинные, как лист ивы, а четырехгранные — чтобы латы ими пробивать. На пробу Гуда просадил такой стрелой крепчайшие латы, а заодно и доску, на которую их повесили. Богумил даже поежился: «За щитом от него не укроешься».
Покончив с занятиями и отпустив людей, Гуда уходил куда-нибудь в тень и лежал, ко всему равнодушный. С тех пор, как воин испил из рук Амзы целебный отвар, приготовленный знахаркой, он стал быстро поправляться; его большое костистое тело, как в былые времена, обросло железными мышцами. Но духи гор, вернув к жизни могучее тело Гуды, должно быть, не до конца отпустили его душу. И без того немногословный, он вовсе замолчал, подолгу задумывался, если же отвечал на вопросы побратима, то односложно. Он облюбовал скалу неподалеку от лагеря и подолгу сидел там, положив на колени длинные руки и уронив на них голову. Иногда Гуда на целый день уходил в горы, говоря, что идет поохотиться, но часто возвращался без добычи; для такого лучника, да при обилии дичи, это было необъяснимо. «Значит, не на охоту ходит. Но куда? Что гложет душу побратима?» — терялся в догадках Богумил.
