Полозов никогда до этого не слышал, чтобы Кожин говорил таким взволнованным и прерывистым голосом. «Значит, ему трудно. Очень трудно…»
— Саша!.. Саша!.. — совсем не официально, по-дружески кричал в микрофон Владимир Викторович. — Нахожусь вблизи от тебя. Иду на помощь. Продержись минут двадцать — двадцать пять!.. Продержись!.. Прием. Прием!
Но командир дивизии больше уже ничего не смог услышать. В наушниках слышался только какой-то треск и гул.
— Командира танковой бригады. Скорей! — приказал радисту Полозов.
Радист связался с комбригом и передал микрофон командиру дивизии.
— Полозов… Говорит Полозов!.. Апраксин, прикажи ускорить движение. Группа Кожина на автостраде истекает кровью.
Танки рванулись вперед еще быстрее, а Полозову казалось, что они двигаются так же, как двигались до этого.
— Слушай, друг. Нажми на газ, — обернулся он к механику-водителю. — Нажми, христом-богом прошу тебя!
— Больше некуда жать, товарищ полковник. И так уже выжимаю все из своей латаной-перелатаной машины, — усиленно работая рычагами, ответил танкист. — Это еще москвичам спасибо, что снова вдохнули в нее жизнь, — отремонтировали как надо. А то бы не воевать мне больше на ней.
Полозов только теперь как следует вгляделся в суровое лицо этого человека. На его лбу, щеках, подбородке витыми веревками пролегли багровые шрамы от ожогов.
У водителя не было ни ресниц, ни бровей. Выделялись только глаза с красными веками, хрящеватый нос да белые, крупные зубы. Он уверенно переключал скорости и прищуренными глазами сквозь смотровую щель глядел вдаль — туда, где были враги.
Радист Гришин сидел в своем окопе и что было силы кричал в микрофон:
— «Буря»! «Буря»! Я — «Ястреб»! Перехожу на прием. Перехожу на прием!..
«Буря» не отвечала. Вряд ли она могла слышать его голос. Даже Голубь, который находился рядом с Гришиным, и тот не мог разобрать его слов. Вокруг творилось что-то невообразимое. Все громыхало, гудело, рвалось. Откуда-то сверху на голову обрушивались куски мерзлой земли, потоки грязного снега, срубленные осколками сучья. Ветвистая ель, которая до начала боя, словно шатром, укрывала радиста и его командира, теперь стояла совсем голая. Один иссеченный осколками ствол торчал позади них.
В соседнем окопе стоял майор Кожин и тоже что-то кричал в телефонную трубку. Он с ног до головы был обсыпан снегом, пылью и еловыми колючками. Снег, попавший на разгоряченное лицо, таял и, оставляя на опавших щеках грязные полосы, струйками стекал вниз.
— Бурлаченко!.. Вурлаченко! Загни фланг. Бей по пехоте. Не давай ей заходить к тебе в тыл!
Не успел он переговорить с командиром третьего батальона, как позвонил Лазарев и сообщил, что фашисты обходят его справа.
— Слушай, Лазарев! Нам надо продержаться еще десять — пятнадцать минут, Полозов с танками идет на помощь. Как?! Ты что, не веришь мне? Я только что разговаривал с ним по радио. Да, да! Сообщи об этом людям и держись…
Час назад, когда немецкая колонна подошла на расстояние выстрела, бойцы Кожина почти в упор открыли по ней огонь. Немцы, не ожидавшие такого ошеломляющего удара, остановились. Поднялась суматоха. А советские орудия, минометы и автоматы били почти в упор, не давая врагу опомниться. За несколько минут весь снег в Волчьей пади потемнел от подбитых и подожженных штабных машин, бронетранспортеров, убитых немецких солдат и офицеров.
Бойцы радовались первому успеху. Но Кожин знал, что это еще не полная победа, что за противоположной возвышенностью находятся главные силы немцев. По радио он связался со штабом армии и доложил о скоплении на автостраде немецких машин и техники. «Сейчас поднимем в воздух самолеты», — ответили ему.
Но первыми появились немецкие самолеты и стали бомбить лес, в котором находились советские подразделения. Не успели улететь штурмовики, как показалась немецкая пехота.
Кожин отдавал одно распоряжение за другим. Неоднократно вводил в бой первый батальон, который держал в своем резерве. Перебрасывал с одного места на другое счетверенные пулеметные установки, косившие наседающих фашистов. Все это время не умолкали и батареи Асланова. Гитлеровцы несли большие потери, но не останавливались. Упорно лезли вперед. Это был порыв отчаяния. Немецкое командование знало, что с севера и юга их обходят советские танки.
К Александру с автоматом в руке подошел Воронов.
— Третий батальон отрезан, врач погиб — землянку снарядом разворотило… Надо отходить, Саша.
— А эти? — указывая рукой в сторону фашистов, с озлоблением спросил Кожин. — Пусть безнаказанными уходят? Так, что ли?!
Воронов хорошо понимал командира.
— Не так, Саша, не так… — ответил комиссар. — Но видишь, сколько их? Если не уйдем, разобьют они нас. Мы и так достаточно положили их в этой лощине.
— Нет, к черту! Я не сдвинусь с места, пока не увижу их мертвыми. Всех! До единого!
— Нас очень мало, Саша. Да и обошли они нас.
— Ну и что? Будем драться в окружении. Нам не привыкать. Нельзя сейчас уходить. Наше спасение — в окопах. Выскочим на чистое место — гибель. А так мы еще минут двадцать, а то и тридцать продержимся. Больше нам и не надо.
