Что больше всего меня поразило по приезде в Париж (начало апреля 1919), это – полная оторванность местных людей от России, российской действительности и нежелание признать этот факт.
В Нарве, в Ревеле и даже в Гельсингфорсе я дышал петроградским воздухом, там я ощущал Россию всем своим существом – здесь же, в Париже, все было салонно-мертво, все отдавало канцелярщиной да затхлостью мысли и чувства.
Беженской массы еще не было – она нахлынула только осенью и зимою 1919–1920 годов после поражения Деникина. Были только «верхи», и среди них – сливки тогдашнего противоболыиевистского движения. Но на меня, приехавшего из гущи борьбы, производило впечатление, что эти люди занимаются политикой по инерции, словно от скуки и тоски – даже элемент тщеславия отступал на задний план.
Я помню «парад», которым было обставлено мое выступление с докладом в Политическом совещании в роскошном палаццо российского посольства на Rue de Grenelle на второй или третий день после моего приезда. С портретов царей, с гобеленов, с позолоты на стенах и потолке, с роскошных ваз и дорогих персидских ковров на меня смотрели столетия российской истории. Я точно попал в музей, куда давно уже не заглядывал посетитель, к любителю-коллекционеру, который прячет свое добро от людского взора. Все было «в порядке», но все под стеклом или в футляре…
Накануне я успел посетить П. Б. Струве63, который находился в тесном общении с А. В. Карташевым и через которого главным образом и велась переписка между гельсингфорсской организацией и парижским Политическим совещанием. Из этого визита, затянувшегося на три часа, я вынес впечатление, что в Париже мне нужно «рубить». Курс держится здесь определенно правый, если же о демократии и говорят, то только потому, что таков сезон, мода, установленная мирной конференцией с легкой руки Вильсона.
П. Б. Струве, со свойственным ему доктринерским упрямством, на все мои доводы в пользу подлинно демократической здоровой политики в Финляндии и Эстонии, которая одна только и может обеспечить успешное соглашение по вопросу о военной кооперации с Юденичем, – на все мои доводы бывший марксист и социал-демократ отвечал, что лишь национальная идея спасет Россию, а эта национальная идея не допускает «распродажи» России разным эстонцам и финляндцам за чечевичную похлебку проблематичного военно-технического сотрудничества с Юденичем.
Кроме того, рассуждал Струве, и этот его взгляд высказывали мне потом и другие члены Политического совещания, – судьбы большевистской власти решатся, по-видимому, не у ворот Петрограда, а на Волге, куда Колчак уже подходит со своей победоносной, прекрасно оборудованной и закаленной в боях армией.
В ту пору действительно в Париже преобладало мнение, что Юденич и Деникин, буде они поведут свои полки на Москву и Петроград, в лучшем случае будут только «эпизодами» в истории вооруженной борьбы с Советской властью, тогда как Колчак – все. Я не знаю, конечно, какие данные имелись тогда в Париже для такой переоценки военной мощи Колчака, но уже одна вера или желание верить в могущество адмирала кружили многим голову.
Политическое совещание, не допущенное по настоянию Клемансо к участию в трудах мирной конференции, хотя бы и на правах консультативного органа, посылало Совету четырех и Совету десяти64 ноту за нотой, причем по мере продвижения Колчака к Уралу и Волге тон этих нот становился, естественно, горделивее и заносчивее.
Одна из них, выпущенная чуть ли не за неделю до моего появления в Париже, помню, испортила мне много крови при моих переговорах с парижской эстонской делегацией, предпринятых совместно с Б. В. Савинковым и Н. В. Чайковским. Она заключала в себе в выражениях, не оставляющих места для сомнений или различного толкования, протест против признания de facto правительств Эстонии, Латвии, Литвы и др. Выходило так, что эти окраины, освободившись собственными силами, т. е. путем кровопролитной борьбы, от большевиков, должны были послать в Париж делегатов к русскому Политическому совещанию с челобитной назначить им наместников и правителей.
Очками П. Б. Струве смотрел на вещи и Маклаков, сохранивший за собой звание российского посла, но которого бывшие друзья и доброжелатели России иронически называли i’ambassadeur d’une grande impuissance[21], что русскому уху особенно приятно было слышать после Восточной Пруссии и Карпат.
Вообще, как я заметил, известный московский адвокат и прекрасный оратор чувствовал себя далеко не уютно в хоромах российского посольства в Париже. В дипломатическом деле он не был мастером наряду с такими профессиональными «чародеями», как Сазонов, Гире, Извольский и Бахметьев, заседавшими в Политическом совещании и руководившими всей его дипломатией. Ораторский же талант и другие адвокатские способности не нужны, ведь в Париже послу d’une grande impuissance. Не станет же он, в самом деле, выступать на митингах в Societe de savants[22] и пускаться в полемику с Минором и Зензиновым, только что прибывшим из Сибири для разоблачения реакционно-диктаторской политики Колчака…
