Через несколько месяцев после описываемых здесь событий, когда я опять уже сидел в Ревеле, когда там в таких тяжелых муках только что родилось Северо-Западное правительство (ю августа 1919), В. Л. Бурцев стал посылать мне одну телеграмму за другой с просьбой изложить ему мое личное мнение об этом правительстве и его задачах. Он, очевидно, не знал, какой тон ему взять по отношению к ревельским событиям. С одной стороны, он лично знал некоторых людей, вошедших в состав ревельского правительства, и не мог сомневаться ни в их политической честности, ни в их преданности демократическим принципам; с другой же стороны, в Париже, в кругах Политического совещания, Северо-Западное правительство считалось «революционным» за то, что оно уклонялось от открытого признания верховенства Колчака, а вместо этого скрепило своей подписью независимость Эстонии, растоптав, таким образом, идею единой и неделимой России…
Но в этом правительстве участвует и Юденич как главнокомандующий, назначенный не «революционным» Северо-Западным правительством, а Колчаком… В чем тут дело? Неужели англичане все напутали?..
Бурцев долго терялся в догадках, а его «Общее дело» молчало. И только после того, как я в длинной депеше изложил ему суть дела и показал, что образование ревельского правительства с его программой было абсолютно необходимым, Бурцев принял по отношению к Ревелю тон умеренного благожелательства.
Попутно отметим еще, что в ту пору не одно только бурцевское «бюро» вело антибольшевистскую пропаганду в парижской печати – я насчитал тогда в Париже не менее семи таких учреждений, работавших независимо друг от друга и в самых противоположных направлениях. Одно «Pressebureau» состояло при посольстве в ведении одного из чиновников; другое – при «Союзе возрождения России», третье – при Политическом совещании, четвертое – эсеровское, пятое – монархическое и т. д. Все эти бюро печатали и рассылали бюллетени, причем французские газеты в очень редких случаях пользовались доставляемым им материалом – очевидно, по «покорнейшему» совету Клемансо, который еще пользовался тогда цензурным аппаратом и ненавидел русскую пропаганду.
Так, по крайней мере, Бурцев и другие объясняли мне тогда «сдержанность» французской печати.
Но если число русских «Pressebureau» доходило до семи, то еще большее удивление вызвало у меня число «клубов», т. е. политических направлений, на которые разбилась тогдашняя парижская колония. Их насчитывалось 13, причем в одном только Политическом совещании, состоявшем, кажется, из 14 человек, имелось пять различных фракций или течений.
Уже после первого моего выступления с докладом в Политическом совещании у меня не осталось сомнения, что я стучусь в наглухо закрытые двери.
Князь Львов председательствовал и молчал. Коновалов, Ефремов и Третьяков (все – бывшие сотрудники и члены Временного правительства!) отделывались ничего не стоящими замечаниями и столь же бесценными расспросами о внутренних условиях в Финляндии и Эстонии. Зато ясно и определенно говорил и ставил вопросы С. Д. Сазонов. Сразу видно было, как мы уже отметили, что он здесь – хозяин положения.
Финляндия требует признания своей независимости – это может быть дано только Колчаком, но с оговорками стратегического свойства…
Эстония настаивает на признании за нею права на самоопределение – но ведь она только что вылупилась…
Что касается левого крыла Совещания, Н. В. Чайковского и Б. В. Савинкова (последний еще считал себя тогда членом партии эсеров), то с ними у меня было решено вести переговоры сепаратно – благо я не был связан никакими директивами из Гельсингфорса.
Эти переговоры у нас скоро и начались. Чтобы лишить их академичности, мне показалось необходимым после первой же беседы привлечь к участию в них эстонскую делегацию – тем более, что речь ведь шла у нас о конкретном вопросе, т. е. о выработке соглашения с эстонцами по вопросу о военной кооперации. В Ревеле и Гельсингфорсе эстонцы настаивали на предварительном получении «бумажки» от той или иной влиятельной русской демократической организации с патентом на самоопределение. Так как, помните, гельсингфорсская организация Юденича и Карташева этой «бумажки» не давала, мне показалось необходимым действовать в этом направлении здесь в Париже среди «левых» русских.
Глава эстонской делегации в Париже Пуста был в курсе наших ревельско-гельсингфорсских переговоров. Сепаратист par excellence[24], он тем не менее отдавал себе отчет в том, что Эстония собственными силами долго не продержится против натиска большевиков, что, следовательно, молодой республике потребуется помощь извне, в данном случае – помощь русского Северного корпуса плюс силы, которые Юденич организует.
