Так Кланя стала козой. Хотя она и побаивалась высылки с острова, но все же нет-нет да и поглядывала своими озорными, лукавыми глазами на Павлика, хихикая в кулак, — словно между ними была какая-то тайна. И Павлик тогда чувствовал, как у него теплеют, наливаются кровью щеки и уши. Но, в общем, они жили на острове дружно, мастеря себе жилище и примитивные орудия труда и охоты. Створки огромных ракушек служили им посудой, из камыша они сплели себе отличные шляпы, а также корзины и салфетку на стол. Кланя украсила рогозом и цветами их жилище, хотя по должности, как «козе», ей это и не было положено делать. Из Павликовых резинок от чулок мальчишки соорудили рогатки и часами лазили по колено в воде по камышовым зарослям, подстерегая «бегемотов» и «крокодилов», то есть просто лягушек, а потом сидели возле «костра», от которого не было ни дыму, ни пламени, — дед Сергей ни за что и никому не позволял разводить в лесу костры.
И тут, у «костра», начинались разговоры, за которыми ребята забывали о том, что они робинзоны, что «коза» не должна вмешиваться в разговоры людей, что ей положено только «мекать». И Павлик опять рассказывал детям полещика о прочитанных книгах, о спектаклях, о городе, о море, о далеких странах, и они слушали раскрыв рты и веря ему и не веря.
— И все ты, наверно, врешь, — с грустью сказала как-то раз Кланя. — И ничего этого, наверно, не было и нету.
— Как не было? — поразился Павлик.
— А уж больно хорошо… Это тебе сказки рассказывали… — Но, видя огорченное лицо Павлика, засмеялась: — Да нарошно же я! И ничего ты вовсе не понимаешь, даром что грамотный!
А когда шли домой, она, снова погрустнев, с удивлением глядя на Павлика, спросила:
— А почему ты никогда не смеешься? Не умеешь? — Павлик ничего не ответил — так стало ему вдруг горько, и Кланя сказала с грустным раздумьем: — И мамка у нас теперь никогда не смеется. А раньше смеялась. Она знаешь как смеялась? Как большое белье в речке полощут: плеск-плеск!.. А тятька смеялся, будто колесо чугунное с горы катится… А теперь тоже не умеет.
И вдруг заплакала неизвестно почему.
Первая артель лесорубов появилась возле кордона рано утром, когда Павлик еще спал. Незнакомые громкие голоса разбудили мальчика, и он несколько минут лежал, напряженно прислушиваясь, весь во власти смутной тревоги. Вскочил, бросился к окну. Во дворе, гремя цепью, захлебывался лаем Пят-наш. Бабушка стояла под окном, сложив на груди руки, неподвижная, как камень, и сквозь слезы смотрела перед собой.
Метрах в двадцати от кордона к стволу тоненькой березки была привязана лошадь, запряженная в глотовский тарантас. Мотая головой и звеня удилами, она отгоняла кружившихся над ней оводов. Старичок кучер, неловко поворачиваясь всем корпусом, косил неподалеку траву. Сам Глотов, в сбитой на затылок фуражке со сверкающим козырьком, большими шагами ходил по опушке, что-то вымеривая шагами. Сопровождал его, твердо ступая, коренастый лысый мужик с короткой рыжей бородой, — позднее Павлик узнал, что это и есть тот самый Афанасий Серов, который бил деда Сергея палкой по голове.
Отдыхая после дороги, лесорубы сидели кто где, опершись спиной о стволы деревьев, покуривая трубочки и самокрутки. Почти все они были до чрезвычайности измождены и худы; только глаза на серых лицах горели живым блеском да руки, огромные, жилистые крестьянские руки, еще сохраняли, казалось, прежнюю силу. Остро поблескивали воткнутые в дерево топоры, солнечный луч, пробившийся сквозь листву, весело играл на стали брошенной в траву пилы — как будто струилась в траве чистая родниковая вода. Павлика особенно поразили топоры — они как бы символизировали приближающуюся гибель деревьев, в которые были воткнуты, они блестели спокойно и зловеще.
— А ну давай! — крикнул кому-то Глотов. — К обеду локомобиль привезут.
— Давай, давай! — подхватил Серов. — С богом, ребята! Бабушка Настасья вернулась в дом,
— Ну вот и началось, — сказала она со вздохом, тяжело присаживаясь к столу. — Пашенька, ты бы добежал до пасеки, позвал деда. А то, может, что не так обернется…