– Не надо мне тут! Ты мои принципы знаешь: за хорошую работу и плачу хорошо. А твои игрушки… не на злобу дня, понимаешь? Хеллоуин, чтоб его, скоро, Душички: ведьм принеси, вампиров, тыквы, в конце концов. Тогда и поговорим.
Но Кай упрямо покачал головой: что-что, а заболтать его было сложно. Может, память и играла с ним злые шутки, но когда дело касалось работы, соображал он неплохо и ни разу не отступил от того, что считал своим
– Сам посуди, – предпринял последнюю попытку Такис, – что я с елочными игрушками делать сейчас буду?
– То же, что и всегда. Ни одной не вижу, чтоб залежалась. – Пожал плечами парнишка, обернулся в сторону стеллажей и вдруг замер.
Такис перехватил его взгляд и даже не удивился: Кай, как завороженный, уставился на бисерное дерево, украшенное стеклянными снежинками да посеребренными ягодами рябины.
– Обережное дерево, – выдохнул он изумленно, протянул руку, и Такис мог поклясться, глаза Кая едва ли не залучились от счастья.
Но дотронуться до дерева Кай не успел: застонал, побелел – и кулем рухнул на пол.
*Павлачи – огибающие дом крытые галереи-переходы.
**Спотыкальные камни (Камни преткновения / Stolpersteine) – мемориальные таблички, вмонтированные в мостовые перед домами, в которых жили жертвы Третьего рейха, депортированные в концентрационные лагеря или гетто.
III – Морана
Когда-то в эту самую ночь, ночь осеннего равноденствия, и начиналось ее время – время моран. Тех, кто на исходе тепла убаюкивали на зиму вверенные им земли: укрывали сначала палой листвой, затем – снежным покровом и, оберегая, несли дозор до самой весны.
Отданные в услужение вечности, мораны с первой крови и до глубоких седин жили по ее материнским заветам. А когда время земное клонилось к закату, вечность укрывала дочерей своих саваном, будто птица ночная – крылом: кости их находили покой среди корней и опада, плоть по весне становилась пищей для побегов и всходов, а голоса, стихнув на миг, – журчанием рек да песнями ветра.
Так длилось из года в год, из века в век – с тех времен, которые не знали ни названий, ни счета.
А затем на священные земли пришли люди. Осквернили ритуальные рощи, срубили обережные деревья, а их хранительниц, обвинив в колдовстве, сожгли на безутешных, плачущих смолою кострах. И тогда песни моран стали воем.
Из двенадцати рощ уцелела одна. Рябиновая.
Потому что та, кого людская молва наречет позднее Снежной королевой, церемониться с захватчиками не стала: убивала всякого, кто посмел ступить на ее земли.
Насылала метели и вьюги, человечью кровь превращала если не в студень, так в лед, кости – в хрупкие полые веточки, будто резьбой, покрытые снежным узором. Бездыханные тела, пока в них еще теплилась жизнь, отдавала на растерзание воронам, а то, что уцелело после птичьего пира, навеки оставалось заковано в глыбы изо льда. Точно домовины, те высились у входа в ее чертог в назидание тем, кто решит рискнуть и нарушить покой дивьих земель, которые последняя из моран обещала беречь.
Пощадила одного лишь мальчишку. Тощего, востроносого, похожего то ли на замершего галчонка, то ли на воробья.
Из-за воробушка этого все однажды и рухнуло.
***
