Караван-сарай — общественное здание на том краю поселка. Огромная изба на все случаи жизни. Почта, она же магазин, она же склад, она же канцелярия, и общежитие для заезжих шабашников, и актовый зал…
— Так дать тебе ключи?
— Дай… только Машке не говори.
— Чего ты задумал?
— Погулять хочу.
Вадим усмехнулся:
— А ночевать где будешь? В снегу, как глухарь, или — стоя, как лошадь?
Правда. Когда спускались оттуда, одну-единственную избушку встретили, и то — уже здесь, ближе к поселку…
Михаил сдался. Очередной раз сдался.
— Ладно, потом. Ну… тогда давай чаю.
— Так бы сразу, — сказал хозяин, наливая гостю чай из круглого белого чайника, огромного, как волейбольный мяч. — Весна — время суетное, всех на волю тянет. Хочешь погулять — иди, вон, на седло сходи. Заодно проверишь, как там заимка.
Да, просто нужно куда-нибудь пройтись. Хоть бы и на заимку. Дался мне этот ледник… Правда всегда оказывается не там, где ищешь. А если уж совсем честно — именно там, где ищешь, ее никогда и не бывает…
Тут будто какой-то незримый выключатель щелкнул в голове, вспомнилось: «Ты так видишь. Неправильно».
Где я это мог слышать?..
— Вадим?
— Чего?
— Как по-твоему, что с моей головой? Ни черта о себе не помню, ерунда какая-то обрывочная.
— Почему ты меня об этом спрашиваешь?
— Ты — кровник Верхового. Вы понимаете что-то такое, чего другие не понимают.
— Я — хуже остальных кровников. Слишком долго в городе болтался, — Вадим отхлебнул из своей чашки. — Разум на заумь поменял.
Гость вздохнул:
— Сестра твоя покою не дает. Хочет знать, что я не беглый уголовник.
Хозяин поморщился:
— Внимания не обращай. У нее самолюбие ранимое. Раздутое, как нажравшийся удав. С двумя мужиками из-за этого разошлась — не поумнела. Раз она с тобой живет — изволь доказать, что ты не хуже этого, — Вадим кивнул в сторону телевизора, — Как его… ну, герцога уэльского.
— Так ведь по делу ноет-то. Свалился мужик бог весть откуда, то ли врет с три короба, то ли и впрямь пришибленный.
— А хоть бы и пришибленный. Руки-ноги есть, котелок варит, хрен стоит — какого рожна ей еще надо? — он долил себе чаю и завершил мысль:
— В общем, не бери в голову.
— Не получается, — Михаил хмыкнул. — Совсем пустая голова. Вот и лезет в нее все подряд.
— Пустая, говоришь? По-моему, наоборот. Слишком много в твоей голове лишнего. Вот, лишнее и мешает… Я тебе так скажу: неважно, кем ты был. Важно, кто ты есть.
— Я ж этого и не знаю.
— Как — не знаешь? — удивился хозяин. — Ты — житель поселка Пробуждение. Рыбак, лесоруб, шишкарь. Разве мало для одной жизни?
— Если достаточно — чего ж ты тридцать лет назад в город подался?
— Молодой был. Думал — где-то интереснее… Проспал пятнадцать лет, потом вернулся сюда.
Может, конечно, и так. Но ведь потребовалось проспать эти пятнадцать лет, прежде чем надумал возвращаться.
— Ерунда это все, — заявил Вадим. — Дело не в том, сумеешь ли ты достучаться к себе. Я думаю, сумеешь. Вот только на кой хрен оно тебе нужно?
— Хочется знать правду, — упрямо сказал Миша.
— Правда — то, что ты видишь здесь и сейчас. Другой правды нет и быть не может.
И тут опять вспомнилось:
«Существует лишь то, что ты видишь. Если не нравится — сумей увидеть другое…»
Чьи это слова, черт бы их подрал?..
От Вадима Михаил вышел еще более растерянный, чем от Веры. Огляделся. Деревья, дальние и близкие, окружены ослепительным радужным ореолом. Вокруг тех, что рядом, через дорогу — ореол виднеется отчетливо, подальше — размыт, а в горах вообще все слилось в одно пульсирующее сияние.
Так ли плохо окружающее, чтобы захотелось вместо него увидеть другое?.. Возможно ли — знать другое, но продолжать видеть это? На двух жеребцах не ускачешь.
Апрель — беспокойный месяц. Его бы пережить — дальше все опять станет без разницы. Своевременное проснется, несвоевременное останется на потом. До следующей весны.
Апрель и есть пробуждение.
Михаил добрел до своего двора, остановился у калитки. Не хотелось домой. Снова погружаться в серый морок, в котором все безразлично: кто ты, откуда взялся, зачем живешь… Какой-то взбалмошный черт внутри потребовал действий. Любых. Лучше — бестолковых…
Заглянул в дом. Маши нет, оно и к лучшему. Постоял среди комнаты, окинул взглядом стены и мебель. Ни с того, ни с сего в голове мелькнула какая-то чужая мысль: «Ты сюда больше не вернешься. А если вернешься — то уже не ты»… Помотал головой, прогоняя морок, взял ружье, фонарь и отправился в лес.
За ним поплелась неотвязная Шишка.
Шесть часов человек и собака шли вверх по склону — к избушке, где обычно останавливались ночевать шишкари и охотники.
Летом к заимке ведет хорошо набитая тропа, часа за четыре дойти можно. Сейчас никакой тропы нет. То и дело человек проваливался сквозь непрочный наст, по колено и глубже. Собака страдала меньше, но все равно страдала.
— Шла бы ты домой, — увещевал ее человек. — Вот ведь, охота пуще неволи.
Шишка поскуливала, но упрямо тащилась наверх.
Наконец, забрались на гребень. Михаил огляделся.
