Неважно. Теперь неважно. А главное — хватит случайных жертв.
…На следующий день загадка разрешилась. В большой комнате все-таки обнаружилась табличка: «В этом доме многократно бывал…» Под табличкой — несколько детских и юношеских фотографий; ниже — пожелтевшие репродукции из газет пятидесятых годов…
Засранец. Вот и верь после этого людям.
Свет… нельзя зажигать свет.
Кроме мальчишки-артиста вряд ли кто заметил, что в старый дом вернулся хозяин. Хозяин уходил затемно и возвращался затемно. Никогда не появлялся на улицах поселка. Никогда не зажигал свет.
Скоро исчезла привычка тянуться к выключателю. Лишь только исчезла — пришло кошачье зрение. Пришло и больше не пропадало. Теперь ночью было видно как днем.
Следы… нельзя оставлять следов.
Когда хозяин уходил из дома, в доме не оставалось ни одной хозяйской вещи. Неоткуда взяться вещам: теплая одежда сожжена в костре, ружье лежит на дне реки. Единственное, что выдает присутствие человека — потревоженный слой пыли. Ничего. Спустя какое-то время человек научится не тревожить пыль.
Тень. Нельзя отбрасывать тень. Это несложно. Просто нужно изжить то, что ее отбрасывает.
Со дня возвращения в Зеленцы прошло полмесяца. Первые несколько дней — раздирающий внутренности голод. К концу второй недели выяснилось — не только пища, даже вода необязательна. На что еще способна эта искусственная оболочка? Или дело не в ней?
К тому времени человек заметил, что спит с открытыми глазами, причем фиксирует одновременно сон и явь. Выбирай любую реальность по меньшей мере из двух… нет — из многих: сны — пластичны, их можно лепить.
…В самый первый день в Зеленцах ему приснился нерожденный. Тот, который был рядом долгое время в изоляторе, много лет назад, а потом исчез куда-то.
Каждый раз, когда ты на распутье выбрал одну дорогу из двух, по второй уходит твой двойник. Уходит и живет своей жизнью, о которой ты ничего не знаешь… Дотронься до Города и — воссоединись с одним из бесчисленных нерожденных.
Середина мая.
Закончились холода. Постепенно отпускает все: боль, чувство вины, злость…
Многие захоронения зеленцовского кладбища давно превратились в лес. Над могилами бабки и деда — две старые липы. Сплелись ветвями. В ветвях — брошенное гнездо каких-то птиц. Прочно устроилось в этой живой сетке, за всю зиму не сдуло его оттуда.
…Не хотел сюда идти. Не знал, что сказать матери. Был ли рядом с ней кто-нибудь, когда она умирала? Или одна лишь память о сыновьях, смотавшихся в космос?
На ее могиле — береза. Сорное дерево, живучее. Растет, где угодно. От приполярных зон и чуть ли не до пустынь. На болоте — и на песке, на крышах, на водостоках. Рушит кирпич, пробивает бетон. Береза чем-то похожа на бездомного человека.
Пограничное дерево. Пограничное между сном и явью. Между жизнью и некросом… Когда цивилизация рухнет, когда мир погибнет — сгорит в ядерном пламени, зарастет урановыми, нефтяными, пластиковыми, резиновыми отходами — выживут бомжи и березы.
…Не хотел идти. На пятый день после возвращения в Зеленцы шагнул в лес — оказался у ворот кладбища. Сбежал. Еще через неделю то же самое. Опять сбежал. На следующую ночь попал сюда во сне. Понял: не отпустит.
Аминь. Нечего сказать — просто стой и молчи. Сама поймет. Всегда понимала.
…Где-то в груди, за ребрами, небольшой округлый предмет, доселе втиснутый в жесткую ледяную скорлупу, вдруг ожил, начал двигаться. Оболочка пошла трещинами, потом растаяла.
Человек наклонился, подобрал с тропинки осенний кленовый лист. Выпрямился — поймал теплый весенний ветер. Протянул руку — на ладонь опустилась снежинка.
Кто сказал, что невозможно объять необъятное? Возможно все. Реальность поливариантна.
Пошел дальше. Дорога затейливо вилась между оградками кладбищенских участков, между холмами и сопками, между озерами и ледниками. Дорога — такая интересная штука, она избавляет человека от самого себя. От узких рамок, в которые закованы тело и личность. Пока движешься, ты — везде.
…На перекрестке почти заросших аллей между участками когда-то давно стоял дуб. В стволе, на высоте двух человеческих ростов, зияло огромное дупло. Один из поселковых мальчишек побывал в этом дупле. Потом делал страшные глаза и рассказывал, что провалился на тот свет, к покойникам… Ребята понимали, что врет, но в дупло лазить все-таки боялись.
Потом дуб спилили. На его месте остался огромный пень, гладкий, без единой дырки. Дверь на тот свет закрылась, и было ужасно обидно, что так и не отважился слазить.
…Следующий участок, тоже старый. Здесь похоронен друг детских лет — Артем. Утонул в реке в разгар июльской жары. Первая смерть, с которой пришлось столкнуться лицом к лицу. Когда утопшего вытащили из воды, откуда-то стало ясно — не проснется. Потому что это был уже не Артем. Другой, незнакомый парень, никогда не рождавшийся на свет. Муляж, обманка, подсунутая вместо друга, а друг спрятался. Где-то рядом бродит. Всегда будет бродить.
«Что такое Город?»
«Город — это наша память».
