– С шоком мы справимся! – пообещал ему отец Косьма, подталкивая подруг к дверям. – А вот с последствиями от ваших уколов – неизвестно! Еще проверить надо, что вы в своих ампулах возите!
– Возмутительное мгакобесие! – воскликнул доктор, поправляя очки. Но дверь комнаты уже закрылась…
Большую часть дня Глафира и Марья провели в своей мастерской, где сначала, действительно, усердно молились. Молитва и правда помогла. Через какое-то время Маша перестала дрожать, на щеках ее сквозь мертвенную бледность проступил легкий румянец, а из глаз, наконец, хлынули слезы…
***
…Глаша отвернулась от окна. Солнце уже перебралось через крышу монастыря и теперь заливало внутренний двор, слепя глаза.
В воздухе стояла колом предгрозовая духота. Далеко над лесом, у самой линии горизонта ясно обозначилась грязно-сизая полоска. Шмели и бабочки спешно прятались в тайные убежища. Раскаленный воздух замер.
Внезапно Глафира услышала приближающиеся шаги… И точно, из-под низкой арки появился Карп Палыч и направился через внутренний двор прямиком к мастерской.
Глаша поправила платок и поспешила открыть дверь нежданному посетителю.
– Это я! – треснувшим голосом сказал Карп, щурясь после яркого солнца. – Я вот о чем хочу вас попросить…
Карп скользнул взглядом по безлюдной мастерской, заглянул во вторую комнату, не увидев нигде Марьи, удивленно спросил:
– А Маша где?
– У настоятеля. На утешительной беседе.
– Это он может… – одобрительно кивнул Карп, нервно переступил с ноги на ногу. – Хорошо… Я вот о чем хотел вас попросить… – Карп опять замялся, снял очки, зачем-то начал протирать их галстуком. – Видишь ли, Глаша… Я человек одинокий… Впечатлительный… Нервный! Не могу я один в доме находиться, после того, как Алексея… Ну, сама понимаешь… Хочу я, чтобы вы с Машей пожили в монастыре, пока все не уляжется. Дом большой, места всем хватит. Вы за мной присмотрите, я за вами. И в мастерскую ходить недалеко… А?
Директор музея, окончив сбивчивую речь, поднял на свою собеседницу несчастные глаза, на что Глаша молча пожала плечами. Взгляд ее не изменился, и понять по лицу ее отношение к этой просьбе было невозможно… Но через несколько секунд она спокойно ответила:
– Я поговорю с Машей. Думается мне, Карп Палыч, проблем с ней не возникнет. Ей тоже сейчас лучше быть в компании, дома-то одной еще хуже… Так что, поживем у тебя, не волнуйся.
– Вот и славно! – заметно повеселел Карп. – Просто гора с плеч… Я…
За окном раздался топот босых ног и радостный вопль:
– Теть Глаша!! Дядя Карп!
Они выглянули на улицу. Утопая в высокой траве, на солнышке пританцовывал маленький Егорка из двенадцатого дома.
– Чего тебе, Егор?
– Дядя Толик велел передать, чтобы вечером все в монастыре собрались – следствие проводить! – с восторгом прокричал мальчишка. – Инспектор из Москвы будет! Во-о-от такой высокий! – Егорка встал на цыпочки, вытянулся в струнку и руки вскинул высоко к небу, растопырив вымазанные малиной ладошки.
Глафира с трудом подавила улыбку:
– Спасибо, Егорушка. Обязательно придем! А ты иди лицо вымой и руки! А то мать тебе опять уши надерет за то, что малину без спросу обрывал.
Егорка охнул, глянул на ладони и стремглав бросился со двора.
Гроза собиралась долго, как молодая вдова на бал.
Пугать начала заранее – сначала, не торопясь, узко залила далекий горизонт густыми чернилами, затем, видимо для острастки, мелко засеяла черное поле частыми всполохами алых молний. Горячий воздух в ожидании непогоды сделался совсем стеклянным и непригодным для жизни! Раскаленное марево встало столбом и, парализовав последний слабый ветерок, накрыло город Скучный жаркой липкой испариной.
Утомленные предгрозовым прологом, Марья и Глафира чуть живые добрались до дома Карпа Палыча только после семи часов вечера. В руках у них были внушительные сумки, будто бы они собрались в долгую поездку.
Карп ждал их, стоя на балкончике второго этажа с растерянным и помятым лицом. В доме стоял запах беды – густо относило мятными каплями, хлоркой и подгоревшей картошкой. Окна были распахнуты, но положения это не спасало…
Женщины поднялись на второй этаж и заняли большую комнату, которая была хороша хотя бы тем, что в ее узкие глубокие окна солнце проникало неохотно и быстро гасло в фиолетовых плюшевых шторах.
Разобрав кое-как сумки, они вышли на узкий балкончик. Облокотились на серые каменные перила, устало оглядели окрестности.
Жизнь на Нижней улице осторожно продолжалась, атмосфера была пронизана ожиданием грозы, осознанием реальности убийства и крайне нервным напряжением…
Маша больше не плакала. Ее серые глаза глядели на мир строго и вопросительно. Но иногда она вдруг будто вспоминало о чем-то, на лицо ее тут же набегала черная туча, и тогда во взгляде появлялся ужас и беспомощность.
Глаша наблюдала за этими метаморфозами безмолвно, не задавая вопросов. Но на душе у нее было неспокойно – слишком уж хорошо знала она свою давнюю подружку, чтобы безошибочно угадать, что та что-то скрывает…
– Отец Косьма сказал, что все Алешины вещи украли. Вместе с его чемоданом…
